Спасительный круг

В Музее ОБЭРИУ проходит выставка «Дочь дочери дочерей дочери», посвященная художницам, писательницам, женам и музам обэриутов. Женская история этого объединения полна белых пятен и недосказанностей, как, впрочем, и трагедий, в чем убедилась Ксения Воротынцева.

Эта выставка — всего лишь вторая для Музея ОБЭРИУ, открывшегося в декабре прошлого года. В ее название взята строчка из Хармса, и мужская оптика кажется здесь не совсем случайной. Классический состав ОБЭРИУ не включал в себя женщин, занимавших более скромное положение — соратниц и подруг. И потому, казалось бы, логичнее смотреть на них глазами мужчин — Даниила Хармса, Александра Введенского, Николая Заболоцкого — через призму любви, дружбы, профессионального интереса и даже ревности. Отсюда и цитаты из их произведений вроде хармсовского «Она ни при чем, женщина как женщина, а я так, какой-то выродок». Они написаны на полотнищах, развешанных в парадной: сам музей находится в бывшей квартире Александра Введенского на Петроградке.

Все это могло стать очередной выставкой о прекрасных дамах, вдохновлявших поэтов, но кураторам Юлии Сениной и Ильдару Галееву удалось найти верную интонацию. Объективирующий внешний взгляд на женщин не покидает пределов парадной, то есть фактически остается за дверями музея. А внутри дают высказаться самим героиням — через их рисунки, фотографии, воспоминания. Или даже напрямую: в бывшем медицинском кабинете матери Введенского (она работала врачом) звучит песня, исполненная Эстер Паперной — переводчицей и писательницей, одной из забытых героинь той эпохи. В 1920-е она вместе с Николаем Заболоцким и Евгением Шварцем выпускала литературный журнал «Забой». Потом работала в Ленинграде в одной редакции с Самуилом Маршаком. И вроде бы всегда оставалась в тени своих блестящих современников, но на самом деле тоже создавала известные вещи, просто под псевдонимом.

Сборник литературных пародий «Парнас дыбом» — с детскими стишками, виртуозно пересказанными в стиле Гомера, Симеона Полоцкого, Уайльда, Бальмонта, Маяковского, Ахматовой и много кого еще — пользовался огромным успехом. Скрывшиеся под инициалами авторы несколько десятилетий оставались неразгаданными. И лишь в 60-е стало известно, что, например, подпись Э.С.П. отсылает к Эстер Паперной. К тому времени она успела пройти Карлаг и вернуться в Ленинград, сохранив в памяти, несмотря на все «крутые маршруты», множество песен, в том числе те, которые исполняла вместе с обэриутами. В 1984 году она спела почти три десятка под запись — по просьбе литературоведа Анатолия Александрова. Кассету недавно обнаружили в его архиве и представили в экспозиции. Как и фотографии Паперной, найденные в РГАЛИ,— выставка возвращает ей не только голос, но и образ.

Кураторы воздают должное и другим героиням, хотя белых пятен по-прежнему остается немало. Об Эстер Русаковой, первой жене Хармса, нам известно в основном по его сочинениям. На выставке можно увидеть пожелтевшую карточку Русаковой, а на обороте — выведенные ее рукой слова: «Daniel. Не забывай все же свою “маленькую женушку” (так ты меня звал). Если я буду счастлива, то я хочу и тебе что было бы хорошо. Остаюсь твоим другом (хоть ты и не любишь этого)». Эстер, которую Хармс называл Звездой, переводя имя с персидского, погибла в лагере в 1938 году.

В те страшные времена многие сознательно подчищали биографию — свою или близких. Вторая жена Александра Введенского Анна Ивантер (на выставке есть ее снимки) сожгла архив мужа после его первого ареста в 1931 году, в итоге некоторые произведения сгинули навсегда. Вообще наследию Введенского сильно не повезло: от всего корпуса текстов уцелело не более четверти. Могло остаться и меньше, но в ситуацию вмешалась Тамара Липавская (Мейер), подруга Введенского в 1920-е. Они расстались в начале 30-х, но сохранили хорошие отношения на всю жизнь. Тамара вышла замуж за философа круга обэриутов Леонида Липавского, впоследствии погибшего на войне. И не только сберегла трактаты Липавского и записи философско-литературных диспутов обэриутов, но вместе с Яковом Друскиным, еще одним философом этого круга, занялась спасением сочинений Введенского. В 50-е они вступили в переписку с последней женой Введенского Галиной Викторовой, проживавшей в Харькове, чтобы восстановить творчество «Шуры» по крупицам. Их письма можно увидеть на выставке — и убедиться, как трогательно относились друг к другу эти люди, много повидавшие на своем веку и потерявшие общих товарищей.

Написать почти 18 тыс. карточек — каждая посвящена отдельному слову — задача скорее для команды филологов, а не для пожилого человека, чудом выжившего в исторической мясорубке. Копия картотеки (оригинал хранится в Российской национальной библиотеке) выставлена в комнате Введенского. Больше здесь ничего нет — не считая портрета самого поэта, созданного в конце 1930-х Еленой Сафоновой, еще одной героиней выставки. Введенский изображен с закрытыми глазами, словно уже шагнувший в мир теней: от гибели в тюремном вагоне в 1941-м его отделяло лишь несколько лет. Как, очевидно, и от забвения, если бы не усилия друзей — и прежде всего подруг, спасших его имя для вечности.