Слаженная разобщенность

В будапештском Театре имени Йожефа Катоны поставили «Вишневый сад». Молодой режиссер Якаб Тарноци, как с радостью отметила Эсфирь Штейнбок, содержательно продолжил славную традицию чеховских постановок одной из лучших драматических трупп Европы.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Вообще Якаб Тарноци собирался ставить совсем другой спектакль. Но у Театра имени Катоны (даром, что труппу знает весь театральный мир) сейчас положение непростое: государственная власть в Венгрии его не любит, потому что слишком уж катонцы свободолюбивы и популярны у интеллектуалов, а городских субсидий не хватает. Безвыходная ситуация подсказала молодому режиссеру выбор трагикомедии Чехова, а бюджетные трудности дирекции театра — сценографическое решение. Как часто бывает — что в жизни, что в искусстве,— не было бы счастья, да несчастье помогло: последняя пьеса Чехова, сыгранная на практически пустой сцене, прозвучала отчаянно сильно, как манифест проигравших, но непокоренных.

Образы дома и вишневого сада, столь важные для этой пьесы прощания, режиссерами решаются по-разному. В постановке Якаба Тарноци виден решительный жест — здесь уже не с чем прощаться: дома нет, и его обитателям нечего покинуть, сада тоже нет, так что топорам нечего рубить. Раневская и ее спутники с современными чемоданчиками на колесиках прибывают в первом акте как группа туристов на пепелище, им здесь нечего потрогать, им нечего узнавать и не с чем прощаться. Если не считать столов и стульев, то единственная деталь оформления — люстра из люминесцентных трубок под потолком, совсем не домашняя, то ли из дворца культуры, то ли из метро, то ли из клуба. Когда в третьем акте, в ожидании своей судьбы, герои Чехова должны устроить домашнюю вечеринку, в Театре имени Катоны им предложена дискотека — под люстрой установлен диджейский пульт, и все герои, принаряженные во что-нибудь блестящее, изображают беззаботную вечернюю жизнь. Конечно, и эта люстра, которую никуда не увезти, может быть принята за сад.

Еще здесь важен бесшумный поворотный круг, который то незаметно начинает вращаться в пустоте, то останавливается, во многом определяя ритм действия. Можно по-разному определять, что движет этими людьми — социальные связи и иерархии оригинального текста разрушены или деформированы, и сценическая редакция пьесы это учитывает. Герои приходят сюда растерянными и потерянными, и у каждого из персонажей есть момент, когда мы можем их рассмотреть: кто костюмом, кто интонацией, кто пластикой «рассказывает» о своей потерянности, и чеховский сюжет словно пересобирается на новом витке, где нет места былой грусти — вот и знаменитый звук лопнувшей струны по звуку больше похож на взрыв, и знаменитый пьяный прохожий из второго акта превращается в женщину с таким же, как у главных героев, чемоданчиком — как будто сестру Раневской.

Все выглядит и все звучит иначе, чем прежде, но суть не меняется. Какая в конце концов разница, что покупает грубоватый капиталист Лопахин,— не приносящую дохода рухлядь или пространство воспоминаний: и то и другое равно бессмысленно, а опыт потери и изгнания все равно остается неизживаемой травмой. Труппа «Катоны», воспитанная в лучших традициях театра-компании, одна из сильнейших в Европе, с довольно трудной задачей — слаженно и чутко играть разобщенность и глухоту друг к другу — справляется очень хорошо.

Театр имени Катоны на протяжении своей сорокалетней истории не раз ставил Чехова, и два его чеховских спектакля, поставленные Тамашем Ашером, оказались шедеврами — «Три сестры» 80-х годов и «Иванов» двадцатилетней давности. Каждый из них по-своему маркировал эпоху: сестер Прозоровых мы заставали накануне катастрофы, в конце спектакля они словно проваливались в тартарары; Иванов в начале века мучился в непроходящей духоте уже отжившего, но не желающего уходить социума. Трудно утверждать, что спектакль принимающего у мастеров ответственность за театр и его труппу молодого режиссера — тоже шедевр, но сегодняшнее состояние мира вокруг него он зафиксировал. В последнем акте двери партера распахиваются в фойе, и отсутствовавший физически в спектакле дом вдруг превращается в сам театр, вместе со зрителями. Персонажи «Вишневого сада» уходят в те же двери, куда через несколько минут выйдет публика. И когда старик Фирс выходит и садится под люстрой, чтобы пробормотать свои последние жалобы, вдруг в первый раз думаешь: а может быть, зря мы всегда в финале его жалеем? Может быть, нужно за него радоваться. В театре лучше, чем за его стенами.