В поисках потерянного края

Огромные северные дома, в которых люди живут вместе со скотиной и птицей, глухие и щедрые на свои дары леса, традиционные промыслы. Настоящая Россия? Корреспондент "Денег" много лет мечтал съездить в деревню Никулино Костромской области, о которой ему еще в детстве мать рассказывала как об утерянном рае. Наконец съездил. Той России больше нет. Экономическую реконструкцию того, как она жила, позволяют сделать лишь книги, воспоминания последних деревенских старожилов да живописные развалины.

— Ой, не фотографируйте меня! — кричит женщина на лесопилке.— Не надо мне этого!

И скрывается в вагончике. Несколько штабелей досок на земле, а с лесовоза манипулятор сгружает кругляк... С лесопилки открывается живописный вид на лесистую долину внизу, на самом горизонте синеет полоска водной глади — Галичское озеро.

— Ну а вообще как жизнь? — спрашиваю.

— Да лучше всех,— отзывается самый общительный, сидящий на мотоцикле.— Лучше, чем в Москве. Денег завались, девать некуда.

— На лесопилке много народу работает? — спрашиваю под всеобщий гогот.

— Тысяча,— отвечает.— Половина из Мелешино, половина из Артемьевского.

— Большое село — Мелешино?

— Мильен жителей,— довольно отвечает мотоциклист.— В каждом небоскребе по пятьсот человек.

Народ уже корчится от смеха. Этого балагура явно ждет яркая сценическая карьера. И он единственный согласился сфотографироваться. Еще, правда, согласился пес, вылезший из будки с надписью "Шарик", но пацаны всерьез предупредили: близко не подходить, порвет.

Едем в Артемьевское. С виду благополучная деревня, с раскрашенными фасадами домов. Наличники с вычурным орнаментом. Однако встретили одного-единственного человека — пожилого Анатолия, который ремонтировал гараж.

— Документы покажите сначала,— ответил он на вопрос, как дела.— Я вашу машину еще утром в Галиче приметил. Кто его знает, что вы за журналисты. У меня сын в прокуратуре, меня на мякине не проведешь.

Машина у нас и правда была заметная — красный BMW X6, любезно предоставленный для путешествия BMW Group Россия. Проверив документы, Анатолий сообщил, что дела хреновые. Пшеницу посеяли, а она не вызрела — стоит зеленая, придется скосить на сено. C сеном тоже не задалось: прошли дожди, и все, что лежало в рулонах, сгнило. А это значит, что по осени скотина пойдет под нож — кормить нечем. "В Европе вообще-то рулоны с сеном в полиэтилен заворачивают",— сверкнул я аграрными познаниями. "У нас другая технология",— недовольно проворчал Анатолий.

Сам он человек городской — из Галича, а сюда ездит, как на дачу, помогать теще. Еще рыбачит на озере. В Артемьевском почти никто и не работает, пара-тройка человек ходит на лесопилку, где мы были, ее владелец — некто Арсен. "А на что же люди живут, если работы нет?" — спрашиваю. "На пенсии, на что ж еще,— отвечает Анатолий.— Старики одни остались".

Прибыли в Мелешино. Цветы в палисадниках, расписные наличники, весело выкрашенные дома. Деревня на возвышенности — здесь, как на Валдае, захватывающие виды на леса и поля внизу, постоянный ветерок гонит в путь низкие облака. Здесь тоже встретился лишь один житель. Купили у него веников для бани и поехали дальше — в конечную точку путешествия, райцентр Антропово.

Что привело столичных журналистов в глубинку за 500 километров от Москвы?

В моем детстве мама рассказывала о своем утерянном рае — деревне Никулино в Костромской области, где она провела несколько лет (ее отчим работал директором тамошнего лесничества). Рассказывала о глухих лесах, о походах за грибами-ягодами, о жеребце Мальчике из конюшни лесничества, на котором носилась по окрестностям. Об огромных северных домах, в которых люди жили вместе со скотиной и птицей. О вое волков и страшных метелях — в одну из таких заплутала по дороге из школы и еле добралась живой под ночь. А летом... Друзья-подруги, игра в лапту до четырех утра, пока хозяйки не начнут выгонять скотину на пастбище.

"Сначала поездом до Москвы, потом до Костромы, дальше — до станции Николо-Поломо, оттуда — несколько километров на телеге",— предвкушала она. Так и не съездили. Но лет пять назад я завернул туда с сыном во время автомобильного вояжа.

От деревни Никулино остался один обитаемый дом. Там меня встретила Виктория Николаевна. Вспомнила мою маму, ее родителей. Напоила чаем с вареньем, накормила бутербродами с домашним салом. Сама живет в Костроме, а сюда приезжает на лето. Фасад ее дома, словно сошедшего с банки сметаны "Домик в деревне", выходит на луг, спускающийся к речке Ингарь, и к лесу, через который бегали купаться на Шую. "Здесь словно с космосом общаешься, ничего больше не надо в жизни",— сказала она тогда.

Виктория Николаевна рассказала, что в деревне Пиманово живет старик, который работал с моим дедом, Иван Демидович Руфанов. Я прошел около километра и нашел его. Иван Демидович моего деда помнил, но сказал, что теперь жизнь тут закончилась...

По дороге в Антропово попадаются деревни, но они по большей части обезлюдевшие, заброшенные. В самом райцентре жизнь бьет ключом. На улицах относительно многолюдно, на главной площади бойко торгуют продуктовый магазин, аптека и пара лоточниц с овощами. Рядом с площадью — отделения Сбербанка и Совкомбанка, банкоматы. Есть даже две гостиницы: одна недорогая — "Рассвет", по 600 рублей за номер; другая — "Арарат", шикарная, до 1500 рублей за люкс, с баней и кафе. Из Антропово мчимся в Понизье.

Дорога уходит круто вниз. Это традиционное русское село, без финтифлюшек, с некрашеными бревенчатыми домами, но с ладными хозяйственными пристройками и сараями, аккуратными дровниками, ухоженными огородами. Главный ориентир — заброшенная церковь, с определенного ракурса она отчетливо напоминает депрессивно-поэтичную "Грачи прилетели" Алексея Саврасова. Написана эта картина, кстати, тоже в Костромской области (тогда Ярославской губернии), на родине Ивана Сусанина в селе Молвитино (ныне Сусанино). Той церкви повезло больше, чем понизьевской — там теперь музей И. Сусанина.

Перед поездкой посмотрел историю костромского края. Кострома — прообраз места действия "Бесприданницы" Александра Островского, эти места вдохновляли Николая Некрасова (его именем назван госуниверситет), он ездил охотиться в местную деревню Шода, где сдружился с крестьянином Гаврилой Захаровым — тот был его проводником. Много уникальной информации дали труды историка-подвижника Дмитрия Белорукова, уроженца Парфеньевского района, соседнего с Антроповским. Его книга "Деревни, села и города Костромского края" рассказывает и о заселении Костромского Заволжья славянами в XI-XIII веках, когда столкнулись два колонизационных потока — из Новгородской и Ростово-Суздальской земель, и о границах переходных говоров, например "костромского акающего острова", и о великих именах, связанных с этой территорией.

К примеру, в 1620 году царь Михаил Федорович за участие в обороне Москвы от поляков жаловал матвеевскую вотчину (село Матвеево к северу от Парфеньево) боярину Борису Репнину-Оболенскому из рода князей Черниговских (родоначальник — князь Иван Оболенский по прозвищу Репня, XVIII колено от Рюрика). Его троюродная тетка была замужем за царем Василием Шуйским.

Почти десятком деревень владело здесь семейство Фонвизиных в начале XIX века (об этом напоминает в том числе село Фонвизино). Потом вотчина перешла Наталье Фонвизиной, которая вышла замуж за Ивана Пущина, декабриста и лицейского друга Александра Пушкина.

В истории Понизья историк Белоруков тоже нашел ряд уникальных сюжетов. Село располагается в бывшей Шебальской волости в верховьях Шуи. В 1614 году волость принадлежала матери царя Михаила Ксении Романовой. В 1638 году Понизье вместе с шестью другими селами было отдано в вотчину князю Алексею Львову, приближенному царя.

В то время в Понизье была двухэтажная деревянная церковь: в нижнем ярусе — церковь Николая Чудотворца, в верхнем — Воскресения Христова. В 1809 году она сгорела, и на ее месте построили каменную (ныне осыпающиеся развалины). Земли князя Львова переходили к разным лицам — доставались князю Михаилу Шаховскому, затем Федору Грибоедову (деду автора "Горя от ума"). Часть деревень стали вотчиной князя Николая Юсупова. Вот описание сельца Воронцова: "Земля по обоим берегам реки Шуи, на реке мельница мукомольная, на одном поставе. В реке Шуе рыбы, а именно: щуки, сороги, окуни, язи. Крестьяне, кроме хлебопашества, промысел имеют около домов своих, плотничают. Хоромного строения в сельце не имеется, а всего в вотчине 19 дворов".

В XIX веке пара деревень в окрестностях Понизья принадлежали Александру Бакунину, другу Пушкина. Тот был влюблен в Бакунину Екатерину Павловну, посвящал ей стихи.

В 1639 году помещик Михаил Волженский получил деревни с центром в селе Николо-Полома. В 1662 году он жаловался царю Алексею Михайловичу: "В нынешнем году приезжал старец Боголеп (игумен Паисиева монастыря) с братией в деревню Раменье... и перебили 12 человек на смерть, а не на живот и крестьянишек моих пограбили, да и впредь старец Боголеп хвалился на меня, холопа твоего, и на людишек моих всякими лихими делы и тем же битьем, и грабежом, и поджогом, и смертным убийством". Через два года — новая челобитная Волженского царю: "Люди монастырские в ночи приехали меня разбивать и грабить, учали меня, холопа твоего, саблями и топорками сечь, и отсекли мне правую руку и прострелили, женишко (жену.— Д. Белоруков), и детишек, и людишек всех побрали". Просто Кущевка какая-то.

А деревня Пуминово, где мы встречались с Иваном Демидовичем Руфановым, в 1648 году была отдана "иноземцу Михаилу Ульяновичу Деревянкину". В 1723 году его внук продал Пуминово представителю графского рода Бестужеву-Рюмину.

В "Википедии" сказано: "Кострома — душа России". А "Википедия", как всем известно, врать не будет. А какие названия в этих краях! Судиславль — это же песня... Но еще больше названий финно-угорского или неизвестно какого происхождения: Чухлома, Вохтома, Шайма, Шекшема, Шаломя, Шарья, Нея, Шуя, Нерехта, Буй, Судай, Кологрив, Ветлуга, Пыщуг... Так и представляешь себе жителей этого края, таких же дремучих, старорежимных и непонятных, как местные названия...

Но нет. Народ даже в глухих деревнях одевается, общается и разговаривает примерно как и мы в Москве. Немногословны, но приветливы. Сама Кострома — один из красивейших русских городов. Местная тетушка, у которой спросили дорогу, с готовностью остановилась и рассказала о достопримечательностях, о том, что поет в казачьем хоре, пригласила на выступление.

Что озадачило — предвыборный плакат партии "Яблоко" с девизом: "Мы спасем Кострому!" От кого спасать? Неужто все так плохо? Давние рассказы родных рисовали Костромскую область как царство изобилия и природной мощи. "Это разве пескари? — ворчала бабушка после переезда в Саратовскую область.— В Никулино во-от такие пескари были, а уж про щук и не говорю! А леса там какие — сосны в два раза выше, а тут разве леса?"

Бывший царский офицер Борис Ширяев в книге "Неугасимая лампада", вышедшей в 1954 году в нью-йоркском издательстве имени Чехова, так описывает экономику костромского края: "Деньги — что, наживное дело! До войны каждую зиму в Рождественский пост правили урени (жители села Урень.— ред.) в Ветлугу, Буй, Солигалич, а то и в саму Кострому обозы. Везли мед, воск топленый, дубленую овчину, кожу сыромятную, рыбу мороженую, ерша и налима из чистых лесных озер, лен-долгунец трепаный". И далее: "Земли и леса хватало... Коси траву на полянах, грибы сбирай, хворост, бурелом, скотину паси — никто слова тебе не скажет... Безлошадных дворов искони не было, а иные и по две пары держали — корма в лесу привольные".

Но все исторические источники называют главный заработок местных крестьян — отходничество. "В Костромской губернии неплодородные земли, и барщины здесь даже во времена крепостного права почти не знали. Работа на земле была уделом женщин, детей и стариков, а мужчины занимались отходничеством: они уходили в Кострому, Петербург или Москву — строили, плотничали, занимались извозом. В результате деревни не были бедными. Дома строились на совесть — так, что в них долгие годы могло жить много поколений",— сообщает сайт музея-заповедника "Костромская слобода" samlib.ru.

Вот как выглядел, по рассказам моих родственников, сельский производственный цикл в послевоенные годы. Летом мяса не ели — незачем, не принято. В огороде и окрестностях — лук, горох, капуста, редька, морковь, грибы, ягоды, яблоки, картошка, смородина, рябина. Хватало и на первое, и на второе. Плюс краюха хлеба с молоком, чай с пирогами. В начале осени начиналась заготовка варенья, солений, моченых ягод и яблок, копченостей, солонины. Все эти запасы помещали в глубокую яму у дома, куда засыпался лед, наколотый в водоеме — ледник. Там же хранилась простокваша, сметана, масло. На этих запасах семья жила все морозные месяцы до весны.

Северный дом был настоящей фабрикой жизни. Samlib.ru: "Дом делится на две части. Первая — жилая, там есть русская печь, две маленькие теплые комнатки... и горница... Первый этаж — это хлев, в нем есть две отдельные двери, одна — чтобы летом выпускать животных в поле, другая, с противоположной стороны — чтобы выгребать навоз. А второй этаж как раз и называется повитью. В него ведет вход с улицы, снабженный наклонным деревянным помостом. По этому помосту прямо на повить въезжала лошадь, которая везла сено... Такой дом — настоящая крепость против любой непогоды, да и от лихих людей может защитить..."

По тропинке к нам вышел мужчина с лукошком. Удивленно уставился на нас, на машину, завел разговор. Зовут Николай. В лукошке слабовато — один белый и несколько груздей. Грузди тут испокон века ценный деликатес, и сегодня трехлитровую банку можно на трассе продать заезжим горожанам за три тысячи рублей. Намного выгоднее, чем сдавать в заготконтору.

— Вы к Виктории Николаевне? — спросил он.— Ее нет, она, наверное, уже никогда не приедет. На той неделе увезли в Кострому — плохо стало.

Оказалось, год назад ее сын погиб в автокатастрофе — маршрутку, в которой он ехал, протаранил под Костромой грузовик с пьяным водителем. Последние месяцы она жила в Никулино, горевала. Бесхозными остались яблони, огородик с луком...

— Дядя Коля, а сами вы чем занимаетесь?

Оказалось, Николай уже на пенсии, ему 65. Работал много где, в основном водителем. Один из последних его карьерных взлетов был в сельском хозяйстве — за две тысячи рублей в месяц.

— Переехать в город не думали?

— А куда я денусь отсюда — у меня жена больная.

Оказалось, у его жены болезнь Паркинсона, и ему буквально приходится носить ее на руках ("А что делать — сорок лет прожили вместе!"). На вид Николай крепкий, сухощавый, так что еще какое-то время продержатся.

В Понизье, куда он направляется, тоже все неважнецки — несколько лет назад ликвидировали школу и поликлинику, и народ массово потянулся в "эмиграцию". Было 120-140 человек, осталось около 70. Селянам предлагали приватизировать бывшие колхозные земли, но никто не взял. Лошадей давно ни у кого нет, технику и горючее надо покупать в кредит, а денег у людей не густо, еще и налог на землю рублей 400 в год — здесь это вполне себе сумма. Выгоды особой нет — за молоко на пунктах приема дают по 6,5 рубля за литр.

Деревни в округе давно опустели. На территории местного колхоза было более 40 деревень, осталось четыре. Одна из обезлюдевших деревень Степино — всего в 500 метрах от Никулино. Идем туда по колее, которую проложил Николай на своем мини-тракторе — обширные поля заросли травой в человеческий рост, напрямик не получится.

Николай рассказывает: все эти площади прежде засевались пшеницей, рожью, гречихой, овсом, льном. Теперь вот бурьяном поросли. Степино производит удивительное впечатление. Здесь те самые огромные северные дома, о которых рассказывали мать и samlib.ru: фасадная часть — для семьи, задняя половина — для скота, помосты, по которым телеги с сеном загоняли на повить. Домам явно больше сотни лет, построены на совесть, хоть сейчас селись и живи, ничто не покосилось, и размером они как дворцы на Рублевке.

Внутри, конечно, уже давно все перерыто "черными собирателями", охотниками за иконами. Но сохранились инструменты и утварь мастерской ручной работы — рубанки, деревянные бочки, ведра, ушата, корыта... Из шкафов, рундуков, столов на пол вывалены школьные тетради, в которых каллиграфическим почерком (так теперь не пишут) выведены сочинения про Онегина и Базарова, грамоты "Награждается лучшая грузчица района...", "Почетный учитель 1949 года...", "За победу в социалистическом соревновании...", трудовая книжка, свидетельство о смерти... И все эти грузчицы, учителя, передовики смотрят на вас с бревенчатых стен — фотопортреты в рамках со старинными завитушками некому было забрать даже на память, потомки либо не объявились, либо не заинтересовались... Эпоха закончилась, забудьте.

Выходя из очередного дома, сорвал с дерева здоровенное яблоко. Надо же, десятки лет назад кто-то сажал эти яблони, черноплодную рябину, смородину, ухаживал, поливал. А теперь все умерли, а яблони и смородина остались и продолжают плодоносить. Для кого? Просто они обречены плодоносить...

Перешли через Ингарь, добрались до Шуи. Видим картину: плот с тросом, закрепленным на обоих берегах, на плоту лежит мужик и смотрит в воду через прорезанное "окошко", в руке мешок. Я сразу вспомнил: это же "сижа" — местный способ ловить рыбу. Мужик поднимает голову и спрашивает, который час. Удивительное ощущение: смотришь на смартфон в дремучем лесу и сообщаешь время древнему рыболову.

Теперь, рассказал рыболов, в эти места приезжают только городские охотники да экстремалы — байкеры и водители внедорожников (бездорожье и правда знатное). Вернувшись в гостиницу в Антропово, встретили этих московских охотников. Один из них, зовут Гурген, рассказал, что принципиально не охотится на крупную дичь, а только на боровую (тетерева, глухари, вальдшнепы и т. п.). Зверя много — кабаны, лоси, олени, косули, волки, медведи. "Но, знаете, мишки тут с людьми живут, как друзья, их убивать жалко",— проявил Гурген чувства, не свойственные охотнику.

— Понизье? Есть такое село,— сказала Галина Леонидовна Смирнова, замглавы сельского поселения Антропово.— Деревня Никулино? Я сама родом оттуда. А можно ваши документы?

— Пожалуйста. А где люди-то?

До этого я ознакомился на сайте администрации с документом "Прогноз социально-экономического развития на период 2014-2016 гг.", в котором запланировано ежегодное снижение населения района (с 7012 человек в 2011 году до 6595 в 2016-м). С сельским хозяйством, похоже, тут просто распрощались: в аграрном секторе на 1 января 2014 года было занято 133 человека (минус 43% по сравнению с 2008 годом). Посевная площадь сократилась за пять лет на 48% и составила на 2012 год 3975 га. Наиболее сильно уменьшились посевы зерновых культур (на 44% относительно 2002 года). Полностью исключен из посевов лен (область прежде славилась льняным производством). Осталось семь молочных ферм и три фермы мясного скотоводства. Поголовье крупного рогатого скота составило 910 голов — 43% от показателя 2002 года. За последние десять лет машинно-тракторный парк уменьшился втрое. Последнее приобретение тракторных средств относится к 1999 году: два трактора МТЗ-82 в СПК "Палкинский".

Галина Леонидовна объясняет: во-первых, рождаемость в районе ниже, чем смертность. Плотность населения — три человека на квадратный километр. Да и бытовые условия в сельской местности неважные: район не попал в программу развития северо-востока области, и газ провели в трех километрах от Антропово. Средняя зарплата по району — 18 тыс. рублей, коммуналка — около 4 тыс. Спасают приусадебные участки. Да и вообще не все так плохо: есть фермер, у которого роботы коров доят. Есть малый бизнес в лесной промышленности.

— Как же так? — спрашиваю.— Столетиями люди жили, была своя культура, уклад, богатые природные ресурсы... И все это стало никому не нужно?

— Вы в Москве живете? Отчего же не едете к нам? Наши дети тоже насмотрелись телевидения и тоже хотят жить красиво. А жизнь на селе — тяжелый труд.

Я вспомнил про Ивана Демидовича Руфанова и захотел навестить старика. Он ведь тоже стал "горожанином" — дом в Пуминово сгорел, переехал в Антропово к детям. Галина Леонидовна продиктовала его телефон и адрес.

Иван Демидович был рад поболтать, вспоминал, как воевал в Прибалтике, Восточной Пруссии, Польше, потом оказался в лагере по 58-й статье, отсидел — вернулся трудиться в родное село. "А сейчас все разваливается, даже не знаю почему",— с горечью сказал он. И добавил наблюдение: а ведь не было ничего райского в той послевоенной жизни. Люди не жили — выживали. В лагерях кормили лучше, чем питались на селе. Работать заставляли даже подростков — и работали от зари до зари. На покос одних школьников человек по 40 выводили. Один школьник отказался лес по Шуе сплавлять — посадили. Лошадей держать запрещали, только одна корова на семью и не больше пяти ульев. На огороде разрешали картошку, лук, морковь, огурцы. Но и тогда кто-то жил лучше, а кто-то каждый день по миру ходил. Да и сейчас так: "Вон смотри: у меня на участке цветы, картошка, укроп, огурцы. А у кого-то все бурьяном заросло".

Похожую мысль высказал житель Понизья, один из десятка оставшихся сельхозпроизводителей Андрей Балыбердин. Его дом и участок самые большие в селе и самые заметные — все постройки, включая сараи, выкрашены в веселые оттенки, повсюду цветы. Видно, что здесь много лет с любовью ухаживают за участком. Рядом разнообразная сельхозтехника. На калитке надпись: "Осторожно, злая собака" (собака первым делом радостно облобызала гостей). Хозяин, такой же бодрый и веселый, как и все его хозяйство, проверил документы и отказался давать интервью. Но поделился мнением: "Все эти нытики просто разучились работать. Я сегодня заплатил своим рабочим по тысяче рублей за разгрузку машины — чем не заработок? Жить можно". Правда, признал, что в сельском хозяйстве заработать сложно: "У нас мясо принимают по 280 рублей за кило — пока вырастишь и выкормишь скотину, на одной солярке разоришься по 34 рубля за литр". Если что и приносит небольшой доход, то это лесопилка, а не сельхозпроизводство.

В конце разговора Андрей неожиданно вздохнул: "Жаль, конечно, но рано или поздно придется все это бросить и уехать. Трудно тут". Вспомнилась фраза из книги литературоведа Бориса Костелянеца про упомянутую выше "Бесприданницу" Островского: "Всех героев пьесы связывает общий интерес: им невыносимо в этом городе".