«Вы здесь чужой, убирайтесь!»

12 июля 1952 года был вынесен приговор по делу Еврейского антифашистского комитета. 12 августа все осужденные, кроме профессора-физиолога Лины Штерн, были расстреляны. Ликвидация ЕАК, созданного в 1941 году по личной инициативе Сталина для налаживания связей с международными еврейскими организациями, началась с убийства Соломона Михоэлса 12 января 1948 года. Позже арестовали почти всех руководителей комитета, их обвинили в организации националистического подполья, шпионаже в пользу Америки и попытке создания еврейской республики в Крыму. Хотя обвинения предъявлялись в основном политические, это дело занимает важное место в истории советских литературных преследований. В числе тринадцати казненных были пятеро поэтов и писателей: Перец Маркиш, Лев (Лейба) Квитко, Давид Гофштейн, Давид Бергельсон и Исаак Фефер. Умер в тюрьме, не дожив до суда, литературовед Исаак Нусинов. К моменту арестов все они были довольно успешны, однако ни членство в Союзе писателей, ни наличие правительственных наград, ни сотрудничество с органами госбезопасности (в случае Фефера) не спасли их от пыток и расстрела

Бывший председатель президиума Комитета Михоэлс С. М., известный еще задолго до войны как активный националист, был своего рода знаменем националистически настроенных еврейских кругов. <…> По агентурным данным, члены Еврейского антифашистского комитета Фефер, Квитко, Бергельсон, Маркиш и другие связаны с еврейскими националистами Украины и Белоруссии <…> и направляют их антисоветскую деятельность. МГБ УССР в Киеве разрабатывается еврейская националистическая группа, возглавляемая членом пленума Еврейского антифашистского комитета Гофштейном Д. Н. <…> В своих литературных произведениях они протаскивают националистические взгляды, а отдельные из них пытались переправить свои произведения за границу для использования их в антисоветской печати.

<…> не мы, еврейские писатели, а органы Госбезопасности первые обратили внимание на орудовавшую в еврейской литературе кучку активных буржуазных националистов, врагов Советского народа. Эту свою тяжкую вину еврейские писатели переносят с понятной болью <…>

Вскоре после ареста Маркиша ликвидировали еврейскую секцию Союза писателей. Официальное закрытие было поручено еврею Александру Безыменскому, бывшему "комсомольскому поэту" <…>. Собрав оставшихся на свободе еврейских писателей, Безыменский объявил им, что в еврейской секции писателей "окопались" враги народа и предатели родины, и секцию решено закрыть. Многие присутствующие "с воодушевлением одобрили" позорное решение. Среди них были Ойслендер и Хенкина. Спектакль расправы с еврейской литературой должен был повториться несколькими днями спустя, в более "торжественной" обстановке — на общем собрании московских писателей. На сей раз позорная роль "запевалы" была отведена еврейскому поэту А. Кушнирову — офицеру-фронтовику, потерявшему сына на войне. Кушнирова, прекрасно понимавшего свою роль, буквально силком вытолкнули на сцену. Подойдя к микрофону, Кушниров, однако, не произнес ни слова, а разрыдался. Его увели.

В начале 1940 года, по командировке Союза советских писателей, я, Добрушин, Нусинов, Галкин и Квитко выезжали в Белосток, где нам удалось организовать большой еврейский вечер. Затем мы облазили все еврейские школы, учреждения и, таким образом, наглядно убедились, что в Западной Белоруссии мы будем иметь реальную базу для развертывания националистической деятельности. <…>

<…> считая еврейскую литературу идейно здоровой, советской, мы, еврейские писатели, и я в том числе (может быть, я больше их виноват), в то же время не ставили вопроса о способствовании процессу ассимиляции. Я говорю об ассимиляции еврейской массы. Продолжая писать по-еврейски, мы невольно стали тормозом для процесса ассимиляции. <…> Будучи руководителем еврейской секции Союза советских писателей, я не ставил вопрос о закрытии секции. Это моя вина.

Моя литературная деятельность очень высоко расценивалась и в СССР, и за границей. Меня сравнивали с Горьким и с Флобером. Меня сравнивали с великими русскими писателями, у которых я учился и которых я люблю. Весь свой дар писателя я отдал трудящемуся народу, а не тем богачам, из среды которых я вышел. Я прошу суд обратить внимание, что ни один из еврейских писателей моего поколения не приобщился к советской литературе. <…> Я прошу Верховный суд дать мне, старшему еврейскому писателю, возможность истратить свои силы на благо народа и дойти до уровня советского человека.

Член суда: Расскажите о вашей деятельности, о ваших статьях, как вы воспевали национализм.

Фефер: Должен сказать перед судом, что если у меня были весьма серьезные националистические моменты в моей общественной деятельности, то мое творчество это меньше всего тронуло. Мое творчество не опорочено этим. <…>

А против советской системы я ничего не имел. Я сын бедного учителя. Советская власть сделала из меня человека и довольно известного поэта. <…> Мои стихотворения нацеливали на то, что мы еще будем плясать на могиле Гитлера <…>.

Председательствующий: Вы все-таки пропагандируете идеи исключительно националистические, что больше всего пострадали евреи? <…>

Фефер: Да, вы не найдете второго такого народа, который столько выстрадал бы, как еврейский народ. Уничтожено 6 миллионов евреев из 18 миллионов — одна треть. Это большие жертвы, и мы имели право на слезу и боролись против фашизма.

Председательствующий: Это было использовано не для слезы, а для антисоветской деятельности. Комитет стал центром националистической борьбы.

Мне кажется, мы поменялись ролями со следователями, ибо они обязаны обвинять фактами, а я — поэт — создавать творческие произведения. Но получилось наоборот.

За последние дни появилось несколько фельетонов о бессовестных писателях-приспособленцах. Давно следовало обратить внимание ну хотя бы на состав московских писателей. Пожалуй, мы не ошибемся, если скажем, что 70-80 процентов этот состав носит о п р е д е л е н н ы е фамилии, и лишь 20-30 процентов Ивановых, Петровых и др. <…> Чтобы очистить атмосферу в ССП, необходимо провести тщательную чистку и изъять людей неспособных, ненадежных и тем самым открыть доступ людям преданным, способным, приняв в члены ССП, а таких очень много, которые выложат на стол свои труды.

<…> искусственно завышенный прием в Союз писателей лиц еврейской национальности объясняется тем, что многие из них принимались не по их литературным заслугам, а в результате сниженных требований, приятельских отношений, а в ряде случаев и в результате замаскированных проявлений националистической семейственности (особенно в период существования в Союзе писателей еврейского литературного объединения, часть представителей которого входила в состав руководящих органов ССП СССР).

Я стоял в дверях небольшого зала, где происходило очередное заседание еврейской секции Московского отделения Союза писателей (существовала когда-то такая секция!). После гибели Михоэлса я почему-то вбил себе в голову, что непременно — хоть и не знал даже языка — должен принять участие в работе этой секции. Я явился принаряженный, при галстуке (часть мужского туалета, которую я всю жизнь ненавижу лютой ненавистью), и где-то в глубине души чувствовал себя немножко героем, хотя и пытался не признаваться в этом даже себе самому. И вдруг Маркиш, сидевший на председательском месте, увидел меня. Он нахмурился, как-то странно выпятил губы, прищурил глаза. Потом он резко встал, крупными шагами прошел через весь зал, остановился передо мною и проговорил нарочито громко и грубо:

— А вам что здесь надо? Вы зачем сюда явились? А ну-ка, убирайтесь отсюда вон! Вы здесь чужой, убирайтесь!.. Я опешил. Я ничего не мог понять. Еще накануне при встрече со мной Маркиш был приветлив, почти нежен. Что же случилось? Я повернулся и вышел из зала, изо всех сил стараясь удержать слезы огорчения и обиды. Недели через две почти все члены еврейской секции были арестованы, многие — и среди них Маркиш — физически уничтожены, а сама секция навсегда прекратила свое существование. И теперь я знаю, что Маркиш — в ту секунду, когда он громогласно назвал меня "чужим" и выгнал с заседания,— просто спасал мне, мальчишке, жизнь.