"Важно, чтобы было чудо"

После выхода в прокат "Класса коррекции" критики заговорили о ренессансе жанра "школьной чернухи". Насколько справедливы эти оценки, "Огонек" выяснял у режиссера фильма Ивана И. Твердовского

— Да, это была гимназия. Хорошая.

— Все учителя, которым мы показывали кино, говорят: "Такого не бывает". Люди, как правило, не замечают ужаса, который происходит рядом. На самом деле это везде происходит — неважно, какая школа. Это может быть даже частный элитный лицей за городом на 12 человек...

— Это не отменяет первого травматического опыта контакта с социумом. У каждого из наших актеров была такая или примерно такая же история в детстве, в школе...

— Да. У нас поначалу был сценарий, точнее — схема, очень жесткая. Но диалогов там не было. Их нужно было откуда-то брать. Когда появились актеры, мы с автором сценария просто стали слушать их истории. И на каком-то этапе начали писать историю про себя. Какие-то истории я узнал от актера Никиты Кукушкина, который учился в школе с театральным уклоном, от ребят-инвалидов, которые учились в настоящих классах коррекции. В любой школе, в любом классе появляется человек, которого все гнобят, на нем вымещают все свои комплексы...

— Нет, "Чучело" не пересматривал. Но история "Чучела" происходит в каждой школе, и история нашей героини Лены случилась с актрисой, которая ее играет, Машей Поезжаевой. Ее ненавидели в школе, били, не было друзей.

— Я помню такой эпизод: мы толпой избивали одного парня. Это было не просто развлечение, он действительно всех бесил, раздражал. Сейчас я понимаю, что это не повод бить человека. Я помню, насколько это всех объединяло. И вот ты постоянно думаешь: как эта психология работает? Когда нас спрашивают, это в школе происходит только сейчас или всегда было, я отвечаю, что, вероятно, всегда...

— Если посмотреть на разные страны, на разные культуры, совершенно противоположные, все равно будет одно и то же. Думаю, это естественный этап развития, перехода ребенка к какой-то взрослой, более осознанной жизни, взросление.

— Здесь ничего не придумано. Мы приходим, допустим, в школу, договариваемся, что посетим класс коррекции и просто там посидим. Почти в каждом классе коррекции есть колясочники. И обычно все эти классы почему-то находятся либо на 4-м этаже, либо в них можно попасть только через спортзал. Такое ощущение, что для инвалидов как будто специально придумали полосу препятствий.

Мы спрашивали директоров школ, почему так устроено. А они начинают объяснять: "У классов коррекции должны быть отдельные помещения, такой-то площади, не меньше. А у нас такое помещение находится только на 4-м этаже. Но зато там все есть, а ребята помогают заносить коляски. Да, у нас нет пандуса, но зато налажена система подъема". Действительно налажена: дежурные по школе помогают колясочникам добираться. Но это не укрепляет их связи, из взаимоотношения, когда ты знаешь, что начало урока в 8:30, а тебе надо прийти в 8, потому что надо отнести какого-то колясочника в его класс коррекции.

— Опять же, когда мы сидели с актерами, обсуждали, у кого что было, выяснилось — эти черные полосы были у всех в школе. Мне отец привез откуда-то — это было в 5-м или 6-м классе —кроссовки со съемными роликами, на них можно ездить. Они при езде по линолеуму, как в школах, оставляли прозрачные следы. И это было причиной конфликта в школе. Вся школа знала про мои кроссовки. Вначале вызвали маму в школу, потом папу, потом вдвоем.

— Поначалу я пытался вспомнить какой-нибудь фильм, где в конце подобной истории происходит чудо, такое, ну совершенно будничное, бытовое. Причем это не сказка, не фэнтези. Для меня важно, чтобы было чудо. Что в наш мир является ангел в чьем-то обличье, испытывает какие-то очень простые чувства и желания, и это делает его сильнее. У каждого из нас есть какие-то неприятные истории, которые были и о которых мы теперь вспоминаем... Это неприятно — но если бы этих историй не было, то мы были бы другими, да? И историю про Лену — это как раз история про всех. Ну и, безусловно, наше отношение к таким людям, к такой ситуации как-то должно поменяться. Я хотел, чтобы люди задумались, это в каком-то смысле мой долг — сделать такую историю.

— Большинство людей вашей профессии асоциальны и всячески отнекиваются: "Я не лезу в политику, я не хочу учить, я просто художник". А вы вот про долг...

— Ну, это лицемерие — говорить об искусстве, что оно существует отдельно от жизни. Тем более кино — коллективный продукт, с точки зрения производства очень грубый и грязный. Природа производства кино такова, что ты не можешь ездить по фестивалям и рассказывать всем о своем внутренним мире... Кино — это не резьба по дереву, не кружевные платки какие-то, это достаточно массовый продукт, при том что понятно, что его можно использовать и для каких-то копаний в себе. Но я считаю: то, что мы делаем, должно так или иначе быть лекарством, витамином... У меня нет иллюзий, что после просмотра вся школа встанет на колени перед таким классом, но, безусловно, кино должно менять человека — это самое главное. Собственно, почему я люблю документальное кино? Вот Любовь Аркус сняла фильм "Антон тут рядом" — о жизни аутистов. И благодаря ей возникло целое движение, которое помогает аутистам в России. И вот за это ей низкий поклон: один фильм на корню изменил ситуацию в стране.

— Я не разделяю всех ура-патриотических восторгов, но как-то не разделяю и анти- вот всяких этих историй... Хотя я ходил на Болотную. Меня история занимала именно с точки зрения документального материала. Но это быстро перестало быть интересным.

— Я встречаюсь со знакомыми, и кого ни спроси, все что-то снимают на Болотной. И ты понимаешь, что у тебя один и тот же с ними материал, у тебя одни и те же с ними герои. А какого-то развития в общем-то и нет.

— Ну, она оказалась же немножко сложнее, чем мы все предполагали, откинув вот всю романтику зимнюю, то, что мерзли на Болотной и ездили по ОВД. Вообще, что такое свобода для нас? Вот сценарист меня спросила, а что такого в нашей стране, на какую тему ты не можешь снять фильм, какую не можешь поднять? Я перечислил ряд тем, они есть... Безусловно, в любом обществе есть какие-то свои тайны... Я бы очень хотел снять, например, документальный фильм о "Курске". Но я понимаю прекрасно, что вот чтобы его снять, разве что надо дожить до тех пор, когда я смогу работать с теми документами, которые есть на самом деле. В России надо жить долго, а документалисту в России нужно постараться жить вечно...