СЕРГЕЙ КАРАГАНОВ: НИЧЕГО ДУРНОГО, ЕСЛИ РОДИНА НАЧИНАЕТСЯ с собственности

Председатель президиума общественного Совета по внешней и оборонной политике, заместитель директора Института Европы РАН, доктор исторических наук, политолог Сергей Караганов просил представить его как председателя редсовета журнала «Россия в глобальной политике». Эту свою должность он считает особенно значимой. Или это он специально так сказал, чтобы журналисту было приятно. В любом случае политолог, желающий называться журналистом, — большая редкость. Обычно бывает наоборот.

Вообще же Караганов — один из немногих аналитиков, чьи прогнозы часто сбываются. Что огорчает и его самого. Сценарии последних пятнадцати лет он довольно четко сформулировал еще в конце восьмидесятых. Так что для разговора о 1989 годе и его последствиях он весьма подходящая фигура.

— Вспомните себя пятнадцать лет назад. Если не говорить о возрасте, здоровье и т д., тогдашнему Караганову было лучше или хуже?

— Он сложно себя чувствовал, Караганов... С одной стороны — печатался в солидных изданиях, получал приличные гонорары, зарплату доктора исторических наук, был одним из самых молодых докторов и заместителей директоров институтов в Академии наук. С другой — понимал, что все это скоро рухнет, потому что революция неизбежна. С третьей — хотел и ждал этой революции. С четвертой — понимал, что она в любом случае пойдет не так, как ему представляется правильным и наименее травматичным. В 1991 году, практически сразу после путча, меня пригласили в КГБ и попросили написать докладную записку в политбюро ЦК КПСС о том, как я себе представляю ближайшее будущее: все наши, сказали они, уже опустили руки. Я набросал примерный сценарий: распад Союза, затяжные локальные конфликты, запрет компартии, реформы по самому жесткому варианту. Через некоторое время, кстати, эта записка вдруг оказалась размноженной и розданной Верховному Совету, но почему-то, когда начали разбираться, решили, что автор Кургинян. Ну перепутали — оба Сергеи, политологи, фамилии похожи... С тех пор при встречах я Кургиняну с удовольствием ставлю рюмку. Парадокс в 1989 году заключался в том, что я был и гораздо либеральнее тогдашних либералов, и гораздо консервативнее консерваторов. Почему-то в России так бывает часто. Я не сомневался в том, что страна может управляться только демократически: авторитаризм неэффективен. При этом я подозревал, что энтропию можно остановить и что распад может не заходить так далеко. К сожалению, не было силы, которая могла бы действовать по «российско-китайскому» сценарию.

— Вы представляли другой сценарий развития?

— Да, но для этого нужно было разделение КПСС. В 1989 — 1999 годах такая возможность еще сохранялась. Из партии выделялось бы реформаторское крыло, способное мыслить стратегически и управлять процессом. Те, кто не хотел реформ, остались бы в крыле ретроградном. Но Михаил Сергеевич не очень в тот момент понимал, «куда несет нас рок событий», — он хороший человек, спасибо ему за все, но историей он не управлял, конечно.

— А кто бы мог управлять? Ельцин?

— В 1989 году — безусловно. Он был тогда очень сильным политиком, а главное, имел стойкие демократические убеждения. Они у него сохранились, кстати. Я ведь одно время был придворным аналитиком, насколько тогда вообще было можно стать придворным, не входя в ельцинский клан. Я в клан не стремился, но со мной советовались. И мне не раз приходилось видеть, как Ельцину подсказывают силовые сценарии. Чрезвычайное положение, отмена выборов, полное упразднение демократии и пр. Он ни разу на это не пошел, все время повторял, что не для этого победил. Уже за одно это низкий поклон ему. Но все произошло иначе, и причин тому достаточно. Во-первых, двадцать пять лет геронтократии. Саблезубые комсомольцы, успевшие тоже состариться в ожидании карьерного продвижения, устали ждать, пока кремлевский паноптикум освободит им дорогу. И потому они рвали власть с яростью, остановиться не могли... Во-вторых, коммунистическая идеология постаралась: сначала с космополитическими утопиями, потом с многолетней фальшью — чувства Родины у людей не было. Ни у властей, ни у граждан. Поэтому о национальных интересах мало кто думал. Ну и наконец интеллигенция — самая самоубийственная наша прослойка, люди, о которых я весьма скептически сужу, хотя и к ним принадлежу...

— Вы считаете, распада СССР можно было не допустить?

— Да распад СССР — вообще вещь факультативная, необязательная, никакими глобальными соображениями не продиктованная! Вы думаете, его на Западе кто-то хотел? Буш-старший был в ужасе от него! Это очень распространенная глупость, будто Запад как-то стимулировал крах советской империи. В худшем случае он не вмешивался, а в лучшем... там же отлично понимали, что изменится вся картина мира. А разрушали страну самые обычные коренные ее жители, безмерно далекие от влияний Запада. Все своими руками.

— Как вы полагаете, не стоило ли в 1989 году — в разгар Карабаха — ввести жесточайшие санкции за национализм? Любой — русский, армянский, азербайджанский, еврейский?

— К сожалению или к счастью, это зависит не от меня. Но будь это в моей власти, я бы чрезвычайно резко пересмотрел современные мировые и европейские политкорректные понятия, согласно которым национально-освободительное движение — это есть хорошо. Это не есть хорошо. В девяноста восьми случаях из ста оно приводит к тому, что страна становится нищей, нестабильной...

Это касается любых национально-освободительных движений — исламских, европейских, африканских... В большинстве случаев их седлают преступники, они и поднимаются на этой волне.

— Как вы думаете, почему у нас контрреволюция случилась, а во всей экс-социалистической Европе — нет? Там же никакого отката после краха соцлагеря не наблюдается, насколько я вижу...

— Ну как же! А Квасьневский после Валенсы? Да везде этот откат есть, просто у них революция была не такая бурная, а соответственно и контрреволюция довольно бархатная. Преимущество экс-социалистической Европы в том, что ее радостно приняла в свои объятия Европа капиталистическая. Интеграция смягчила все процессы. А нам опять приходится разбираться самим — это нормальная участь великой страны. И мы, безусловно, разберемся...