СНЫ ОБ АПСНЫ

Абхазия райским уголком живет в нашей памяти. Может быть, из-за близости с двумя бескрайними стихиями — морем и горами — каждая новость, услышанная здесь, кажется океанической. Апсны по-абхазски — страна души. Здесь много чудес: гроб одного из учеников Христа, горячий источник, дарующий молодость, сталактиты, закрученные в кольца... Чудо существует здесь на правах обыденности, как будто произошло только вчера и твои соседи были ему свидетелями

СНЫ ОБ АПСНЫ

Абхазия молчит. Весь мир бушует, а она молчит. Везде землетрясения, ливни, потопы, а на этой земле светит солнце и ничего не происходит. Вероятно, оттого, что здесь все уже давно пережили. Вход в рай тоньше игольного ушка. Это я знал из Евангелия

Однако теперь, кроме его ширины, я знаю еще и его длину. Триста метров. По собственному опыту. Этот вход находится на границе России и Абхазии, на пограничном пункте с загадочным названием Псоу.

Сама граница — это триста шагов, которые преодолеваются грустной балетной походкой с выставленным вперед паспортом, словно для того, чтобы проверить, умеют ли таможенники читать.

Хотя читать они могут и не уметь, но «брать» умеют точно. И очень хорошо. Особенно с мирных бабулек-абхазок.

Обирают при каждом удобном случае. Шаг с сумками ступила — плати. За это таможенников раз в несколько лет снимают, но потом присылают новых, и они начинают обирать по новой. Что тут добавить? Присылать проверки из Москвы каждый день?

Впрочем, «руссо туристо» никогда этого не заметит. Его прямо из самолета в Адлере подхватывают под белы рученьки гостиничные вергилии, провозят через границу, и он очухивается только перед отелем. Самотечных туристов у Псоу поджидает настоящий парк машин. Можно выбрать любую — от «рафика» до подержанной немецкой иномарки с вылупленными фарами. Чтобы добраться до Пицунды, за час пути надо заплатить столько, сколько до аэропорта Внуково из центра Москвы — триста рублей.

***

На той стороне реки Псоу нас встречает наш друг Кесоу Хагба. Знаменитый абхазский актер. Он наш Вергилий, путеводитель по раю.

— Такого зеленого цвета нигде в мире нет, как в Абхазии, — говорит Кесоу, кивая головой на буйную зелень, кипящую по обе стороны дороги. — Я пол-Европы объездил. Могу поклясться. Разве что только на картинах Моне.

Мы мчимся на сумасшедшей скорости.

— А как политика? — спрашиваю я. — Cоседи не донимают?

— Поверь мне, — говорит Кесоу, — ничего такого у нас уже не будет. Можешь отдыхать спокойно.

— Не боитесь? — спрашиваю я.

— Чего мы должны бояться? Мы со всеми мира хотим. Чтобы над всеми мирное солнце светило. А соберутся «тучи» — откроем «зонтики». И будем жить дальше. Посмотри, как у нас красиво. Если бы мы чего-то боялись, разве бы смогли быть такими красивыми? Красота появляется там, где люди свободны.

— А отдыхающих много?

— Вся Пицунда забита...

В этом я убедился позднее.

Проезжая Гагры, в очередной раз вижу место, где Григорий Александров целовался с Любовью Орловой, а Исаак Дунаевский сочинял для Утесова Марш веселых ребят.

На деревьях вместо листьев висят улыбки. Без преувеличения. Листья по форме напоминают губы улыбающейся Эллы Фицджералд. Я не удержался, сорвал одну пару Эллиных губ и поцеловал...

Дорога гудит, как натянутая тетива.

***

Проезжая мимо табачного поля, на котором растет знаменитый табак самсун с невероятно душистыми желтыми листьями, Кесоу рассказывает:

— 60-е годы. Сухумский обком партии. Звонок из Москвы, из аппарата Хрущева. Говорят: «У нас заказ партии и правительства. Показать советским курильщикам, как растет абхазский табак. К вам выезжает съемочная группа снимать невиданный урожай этого года.

А табак в том году в Абхазии не уродился.

Первый секретарь обкома партии Михаил Бгажба вызывает к себе председателя колхоза, говорит: «Через два дня нужно показать фантастический урожай табака». — «Табак по колено, — грустно отвечает председатель. — Нечего показывать». — «Ерунда, — говорит первый секретарь. — Поставьте сборщиков на колени, получится, что табак по грудь».

***

В Абхазии любой жест, любое слово само собой превращается в анекдот. Наверное, в этом виноваты здешние воздух и вино. Выдумывать ничего не надо, надо только записывать. Наверное, именно поэтому здесь родился Фазиль Искандер.

***

По дороге в Сухуми проезжаем Новый Афон — древнейший центр христианства в Абхазии. Лет сто назад в этой живописнейшей бухте монахи из знаменитого греческого Афона основали монастырь, подобие своего. В 20-х годах монастырь по приказу Сталина закрыли. После войны сделали турбазу. Теперь сюда снова вернулись монахи. С их настоятелем, отцом Андреем Ампаром, моим ровесником, чуть позже мне довелось познакомиться. Уникальный человек. Любому готов оказать помощь. А голос! Когда говорит, аки лев рыкает... Рядом с монастырем раскинулись жилища мирян. Можно насчитать уже с десяток дач, принадлежащих различным российским ученым, политикам и экономистам. В общем, жизнь возрождается.

***

Сухумский базар — это уникальное место. Там можно все купить. И все продать. Я спросил у знатока Абхазии Андрея Битова:

— Андрей Георгиевич, как вы думаете, можно ли на сухумском базаре продать баночку крокодиловых слез?

— Это смотря какой они крепости будут, — ни секунды не колеблясь, ответил писатель.

***

Мы на месте. Отель, где мы поселились, называется «Самшитовая роща». Лучший в Абхазии отель. Турки строили. На мысе Пицунда.

Мускулистый «билдинг». Десять этажей. Я назвал его «башней Гэндальфа». С самого верхнего этажа видно треть Абхазии как на ладони. Тонкие трещины рек образуют на мощной ладони земли три главные линии, длинные, как Миссисипи: Бзыбь, Кодор, Ингур — линии жизни, головы и сердца.

***

Просыпаюсь ранним утром в «Самшитовой роще», выхожу из номера, на скоростном лифте спускаюсь вниз. Внизу служащие, как в Англии, подстригают газоны. И сад не хуже Версальского. Гуляй, поправляйся.

Кстати, по поводу здоровья, если у вас с ним проблемы, смело поезжайте именно в «Самшитку». Там работает один из лучших в Абхазии врачей-терапевтов Людмила Александровна Черных. Великолепный диагност, к тому же обладает еще и парасенсорными дарованиями. А массажистка Мадина Шамба, кажется, всем отдыхающим московским детям исправила спинки, укрепила ручки, ножки.

***

На следующий день делюсь впечатлениями с директором «Самшитовой рощи» Геннадием Айба. Обмениваемся последними сводками погоды.

— Слышали, пассажирский поезд под Туапсе грязью смыло? — начинаю я.

— Да.

— Новороссийск затопило.

— Да.

— А в Абхазии ничего.

— Тьфу-тьфу, лишь бы не сглазить. А знаете почему? У нас горы высокие. Особые климатические условия создают своеобразный щит, который отбрасывает циклоны и штормовые ветры обратно в море. На российском берегу таких высоких гор нет.

— В Тбилиси землетрясение было, — через некоторое время замечаю я.

— Да, — соглашается со мной директор.

— А вчера наш пляж тоже трясло.

Директор перестает улыбаться и напряженно наклоняется ко мне.

— Я сначала подумал, что это у меня сердце стучит после заплыва. Встал на четвереньки, а земля подо мной трясется — вперед-назад, вперед-назад. Еле-еле. Моя дочка тоже почувствовала, а то бы я себе не поверил.

Директор свел брови воедино.

— Я никому ничего не сказал, — заявил я твердо.

Геннадий Давидович с уважением на меня посмотрел.

— А в каком месте трясло?

— Ближе к ограде пляжа.

— И как трясло? Ритмично? Вот так? — Директор отстучал по столу дробь.

— Именно! — воскликнул я.

— Так это насос от бассейна, — с выражением психиатра, обращающегося к душевнобольному, произнес директор. — У нас в бассейне настоящая морская вода. Мы ее качаем прямо из моря. Когда мощные насосы работают, почва в том месте может мелко дрожать.

Я начинаю хохотать.

— А еще у нас тут камбала диаметром около метра водится, — говорит Геннадий Давидович через секунду. — Мне иногда местные рыбаки приносят. Между прочим, в советское время здесь подлодки базировались. Тут, в Черном море, очень глубокая впадина есть, естественная. Западные разведки думали, что эти подлодки как такси, на всякий случай — генсеков вывозить с дач. А о том, что тут была военная база, никто не догадывался.

— Никогда бы не подумал, что генсеков можно использовать в качестве прикрытия.

***

Главный режиссер знаменитого Абхазского драматического театра Валерий Кове и его чудесная жена, актриса Мзия Адинджал, привозят меня в гости к Джафару Адинджалу — отцу Мзии. Джафар радостно меня встречает. Усаживают за стол.

— Как жизнь? — спрашиваю я.

— Хорошо, брат.

— Почему, брат?

— Потому что мы с тобой братья. Я счастливый человек, у меня появились сто пятьдесят миллионов братьев.

— Это как?

— А я стал российским гражданином. — Он показывает мне паспорт с орлом, которого у меня еще нет. — Теперь ты и я — братья, потому что граждане одной страны.

Все это он превращает в грациозный абхазский тост.

Какое понимание дружбы народов! А мы все ищем, где у нас национальная идея. Спросите у абхазов.

***

Дядя Джафар наклоняется ко мне и заговорщически шепчет: — Знаешь, что у меня есть? Идем покажу. В сейфе лежит.

Он ведет меня в соседнюю комнату. Я ищу глазами бронированное чудовище. Дядя Джафар открывает дверцу обыкновенного шкафчика и достает оттуда кривую саблю.

— Это наша родовая, — говорит он. — Ей по меньшей мере лет пятьсот. Из дамасской стали. Смотри, как гнется. — Он гнет ее в разные стороны, как будто она из резины. Я дотрагиваюсь пальцем до лезвия, на коже моментально проступает кровь.

— Ни разу не точили, — глядя на мой порез, замечает дядя Джафар. — Настоящие мастера работали.

Сабля в ножнах, обкрученных изолентой.

— Знаешь, почему я ножны не меняю? — спрашивает меня дядя Джафар. — Потому что им пятьсот лет. Они из дерева, которое не гниет, только потрескалось немного. Эта сабля в нашем роду от тех Адинджалов, которые в XIX веке вернулись на свою историческую родину из Турции, куда абхазы были вынуждены переселиться, не желая находиться под властью русского царя.

Я замечаю в глубине «сейфа» автомат Калашникова, несколько лент с патронами, пистолет.

— А это зачем?

— Мои предки жили на этой земле тысячу лет. Я знаю их по именам начиная с XVIII века. Этой саблей они свою честь и землю свою защищали. А это оружие от тех, кто хочет меня с родной земли прогнать, от тех, кто мой родной язык в школах запретить хочет.

— Знаешь, кто на войне должен воевать? — продлжает дядя Джафар — Старики. Потому что они жизнь прожили. А их сыновья должны дома строить, богатство наживать, детей растить, жен оберегать, и только если их отцов убьют, идти на войну.

Потому что, если молодых мужчин на войне убьют, зачем старикам жить? После них все равно никого не будет. Вот они первыми и должны идти воевать.

***

Отец Валерия, Михаил Кове — корифей Абхазского драмтеатра. Но еще и гений виноделия. По цвету, запаху, по одной только пробке от винной бочки может определить качество вина. Говорит, что главный секрет виноделия — это чистота той бочки, в которой вино бродит.

Однажды в деревне его позвали снять первую пробу с молодого вина.

Выкопали огромную бутыль (в абхазских деревнях вино, чтобы остановить процесс брожения, хранят в земле), открыли пробку.

Старший Кове взглянул на горлышко бутылки, нахмурился и говорит: «Выливайте немедленно вино в землю». — «Что такое? — рассердились домашние. — Запах божественный, цвет гранатовый. Чудите, папа!»

— Выливайте, кому говорят! — приказывает старик.

Родственники с плачем выливают огромный кувшин вина на землю.

— Ну и ради чего мы это сделали?! — спрашивают они гневно.

— Посмотрите на дно, — приказывает отец Кове.

Родственники один за другим в бутыль глазом заглядывают, охают и по кругу передают.

На дне кувшина лежит огромная гадюка.

— Как ты догадался? — ошарашенно спрашивают младшие. — Вино было прозрачное, запах — божественный.

— Когда пробку выбили, — отвечает отец, — вино вспенилось больно. Если бы травинка какая была или просто песчинка попала, по-другому вино играло бы. А такой пузырь только змеиный яд давать может.

Уникальный мастер.

***

В Абхазском драматическом театре начали репетировать пьесу под названием «Берег неба». Про людей, отброшенных войной на край жизни. Герои той пьесы живут между жизнью и раем, словно на высоком обрыве.

Написали пьесу мои друзья из Литвы. По мотивам рассказа Тонино Гуэрры. К Абхазии пьеса вроде отношения не имеет, но совпадений столько, что просто оторопь берет.

Есть в пьесе такой странный персонаж. Не мужчина и не женщина. Вроде в мужских штанах ходит, и в то же время грудь видна. Мне казалось, надуманный персонаж. И вдруг абхазские актеры в один голос говорят, что это не выдумка. Знают они такую женщину. Но каждый свою.

***

Перед отъездом попадаю в древнюю резиденцию легендарного абхазского царя Леона — мистическую Анакопию. Она находится на самой высокой горе в окрестностях Нового Афона.

На эту гору уже лет десять практически никто не поднимается. Туристам здесь не пройти. А местным недосуг. Поднимаюсь один.

На самой вершине — три этажа сохранившегося древнего замка. Огромная сторожевая башня, куда можно попасть только подземным ходом. Внутрь замка ведут огромные ступени, каждая в полметра высотой. Подниматься по такой могли только великаны. Внутри — под яйцеобразным куполом — древнее святилище, где царь с жрецами гадали о будущем. За царским троном стена сплошь испещрена византийскими надписями. Изображения двуглавых вепрей и летающих рыб. Мистика. Что означали древние заклинания? Какие силы они пробуждают, если их произнести? Я пробую вслух прочитать то, что написано на стене по-гречески. Смысла не понимаю. На последнем слове слышится удар грома. Будто мне кто-то ответил.

Я сажусь на древний трон первых властителей Абхазии. Еще раз произношу заклинание, и вдруг прямо из сердцевины пустого неба возникает орел. Он парит надо мной несколько секунд, пока я твержу неведомые слова. Может быть, это и есть подлинное чудо. Я бы не удивился, если бы в ту же секунду увидел человека в белых одеждах, идущего по морю. Я крещусь.

Здесь все рядом. Горе. Духи. Море. Надо только уметь слышать.

Высота духа и глубина страсти — жизнь в Абхазии пролегает между этими двумя опасными крайностями.

***

Попадая в Абхазию впервые, остро ощущаешь, что здесь только-только завершилось сотворение мира и Господь еще не успел уйти далеко. Тут все время происходит невидимая штопка человеческих душ, в которую вплетаются нити искушения и высокого откровения.

А море под вечер исчезает, сожженное солнцем. Морское «пепелище» стремительно заполняют сумерки, и я вам скажу, что именно из той темноты рождаются наши самые яркие сны.

Дмитрий МИНЧЕНОК

Автор выражает благодарность за помощь в создании материала Дмитрию АРДЗИНБА и Денису ЧАЧХАЛИА