КАК Я ЗАЩИЩАЛ СВОЙ ДОМ

Вечером тринадцатого сентября, возвращаясь домой, на двери своего подъезда я увидел странный листок. Напечатанное на ксероксе объявление гласило: «Уважаемые граждане! В связи с произошедшими в Москве террористическими актами и с целью обеспечения Вашей безопасности Районная Управа обращается ко всем жителям с предложением организовать своими силами дежурства в подъездах...»

На лестничной клетке я обнаружил своего соседа, полковника в отставке Пряхина. Пряхин, как обычно, курил «беломорину», но был при этом необычно трезв. И, что меня более всего поразило, на нем был парадный мундир, на котором сияли все пряхинские медали и ордена.

— Ильич, — спросил я его, — что-нибудь случилось?

— Не знаю, как у тебя, — ответил он сурово, — а у меня случилось. Эти подонки хотят поиграть в войну — я с ними поиграю.

При этом его единственный глаз бешено сверкал. Другой глаз он оставил в Афганистане в восемьдесят первом. Пряхин затушил окурок и велел мне зайти на девятый этаж за Толиком Охапкиным. Что ж, логично. Кроме нас с полковником, это единственный нормальный мужик в подъезде. Если не учитывать, что он чудаковат, и если считать меня и инвалида Пряхина «нормальными мужиками».

Я поднялся на девятый этаж. Инженер Охапкин открыл мне дверь через секунду после того, как я нажал на звонок. Он был одет в нелепый дачный камуфляж и зверски сосредоточен. В руке у него была граната Ф-1.

— Это зажигалка, — пояснил он, — похожа на настоящую, да?

Мы снова спустились к Пряхину и позвонили. Открыла пряхинская жена, миловидное создание лет на тридцать моложе Пряхина. Надо сказать, стерва, каких мало.

— Ильича позови, — попросил, сжимая гранату, Охапкин.

Но стерва сообщила, что Пряхин уже нажрался и спит.

— Как «нажрался»? — удивился я. — Я его пять минут назад видел трезвого и в орденах.

Она бросила что-то вроде «пять минут — немалый срок». Из глубины квартиры при этом тихо доносился жалобный голос совершенно трезвого Пряхина: «Мила, нельзя же так, я же обещал...»

Так мы с Охапкиным остались вдвоем. Перекурили, попрепирались, кто из нас Минин, а кто Пожарский, и решили для разминки исследовать все лестничные пролеты — с девятого по первый. На пятом этаже мы наткнулись на Зуба. Этот тип по кличке Зуб всегда молчит, ни с кем не здоровается, у него джип «Паджеро» и словарный запас в тридцать слов. Говорят, у Зуба милицейско-криминальное прошлое. Или криминально-милицейское. В руках угрюмого Зуба было что-то, в полутьме показавшееся нам зонтиком. Зуб заявил, что идет с нами. Когда мы вышли из подъезда и попали под свет фонаря, это «похожее на зонтик» оказалось помповым ружьем. Настоящий «Ремингтон»! Мы с Охапкиным сразу почувствовали себя увереннее и бодрее.

— Мужики, чего зря стоять? — вдруг загорелся Охапкин. — Давайте скинемся, я в «24 часа» слетаю, «банку» возьмем.

Тут была моя ошибка, я не предупредил инженера, что нас не трое, а четверо: на мне висел работающий радиотелефон, а вторая трубка была в руках у моей жены, которая стояла у окна нашей кухни и с помощью театрального бинокля лорнировала окрестности.

— Я вам щас дам — «банку»! — раздался ее голос в трубке, — «часовые на посту, пуговицы в ряд...»

— Предупреждать надо, — огорчился Охапкин, но все-таки мелкой рысью побежал в сторону магазина.

Тут из темноты появился еще один «ополченец» — Малик. Кто он по национальности, я не знаю, но по его носу любой мент по пять раз в день определяет, что — «кавказской». У Малика в руках был кухонный нож, а в глазах — яростное желание отстоять безопасность своего дома. У нас вообще в доме живет множество кавказцев.

Малика в дружину мы не приняли, объяснив, что, если понаедут обещанные Лужковым менты, нас за компанию с его шнобелем точно заберут. Он обиделся и ушел. Начинало холодать, и тут как нельзя кстати появился Охапкин, о существовании которого мы уже подзабыли.

Перед «принятием пищи в жидком виде» случились неожиданные политзанятия. Причем я выступил в роли политрука. Началось так. Несознательный Охапкин сказал: «Ах, как же я не люблю чеченцев!» Я отреагировал:

— Чеченцев нельзя «не любить». Можно не любить бандитов, террористов, ваххабитов, исламистов и всякую прочую сволочь, но чеченцев «не любить» — нельзя.

— Почему? — спросил политически недоразвитый инженер Охапкин.

Я задумался. Предыдущий пассаж, если честно, был навеян отголосками политзанятий в Советской Армии. Майор Смовзюк обычно говорил нам: «...чечены, они всегда по яйцам бьют — исподтишка и очень больно. Это у них тенденция такая. Но запомните, сержанты, они — тоже люди!»

— Так почему же? — прервал мои воспоминания Охапкин.

— Ну они, понимаешь, тоже люди, у них — семьи, идеалы, заблуждения.

— Слушай! — возмутился инженер, — вот я могу не любить, к примеру, динамовских болельщиков, а?

— Можешь, — ответил я неуверенно.

— Но ведь у них тоже семьи, идеалы, и, что характерно, чудовищные заблуждения. Почему их я могу не любить, а чеченцев — не могу?

— Но ведь ты динамовцев не убиваешь? — нашел я ответ.

— А я и чеченцев не убиваю, — крикнул Охапкин, — это они в моем городе... устроили тут... — и он нервно закурил. А мне нечего было ответить.

Так дружинник Охапкин сорвал политзанятия... Только мы попытались пропустить по второй, как из темноты возник силуэт явного террориста. Это был явный кавказец средних лет, и он пошатывался. Это шел Манук из второго корпуса, он на рынке торгует. На лице у Манука красовался огромный «бланш» и две-три ссадины поменьше. Он рассказал, что днем на рынок завалилась кодла «простых русских парней», которые, помитинговав по поводу того, что «эти нерусские» днем на рынке торгуют, а по ночам дома взрывают, набросились на торговцев. Но при этом почему-то стали отбирать у них товар. То есть их требования были, скорее, не политическими, а экономическими. Торговцы возмутились, и получилась большая драка. «Простых русских парней» от расправы спас ОМОН, а Манука в числе других забрали в отделение. Там ему объяснили, что «теперь вам, черномазым, всем — п...ц, потому что у нас (ментов) — режим особой готовности!»... И действительно, к десяти вечера все менты были уже «готовы», то есть выпили немножко, примерно по бутылочке на брата. А отпустили всех после часа ночи. Это чтобы до дома было удобнее добираться. Мы налили Мануку и дружно выпили за русско-армянскую солидарность, после чего Манук отправился домой зализывать раны.

Вдруг на мне заверещал телефон, и моя бдительная жена сообщила, что прямо под нашими окнами кто-то снимает колеса с «Волги». Мы, конечно, подумали, что этим вряд ли будут заниматься ваххабиты, но решили разобраться: зря, что ли, пили? Мы с Охапкиным рассыпались по флангам, а прямолинейный Зуб пошел прямо. Действительно! Возле новенькой черной «Волги» нашего соседа Володи кто-то пыхтел, снимая колесо. Мизансцена была освещена довольно тускло, но ее украсили искры, посыпавшиеся из затылка похитителя, когда Зуб ударил по нему своим «Ремингтоном». Мы склонились над телом и увидели, что перед нами лежит сам Володя — владелец машины и наш сосед.

Мы поинтересовались, зачем он пытался украсть свое колесо. Володя ответил, что ставил запаску, поскольку ему сегодня в полшестого утра выезжать. Мы признали свою вину и налили ему «дозу».

Через некоторое время, когда Охапкин уснул на лавке, меня одолела компания подростков. (В этот момент Зуб как раз отошел, чтобы обмочить стену охраняемого дома.) Малолетние хулиганы взяли у меня зажигалку и не захотели отдавать. Тогда я резонно достал свой газовый пистолет и заявил, что я — народный дружинник. Подростки цинично засмеялись. Тут из темноты появился Зуб со своей «пушкой»... Он положил невоспитанных молодых людей мордами в лужу и огорчился: «Как жаль, что я уже поссал!»... И отпустил их только через полчаса. Наверное, такие же козлы сломали мне три месяца назад челюсть, когда я возвращался домой поздно ночью.

...Потом мы еще целый предрассветный час сидели перед подъездом. Пять минут обсуждали смену премьер-министров, необходимость перемен, здоровье президента, недостатки уголовного кодекса и налоговую политику государства, а остальные пятьдесят пять минут наскоро посплетничали о рано повзрослевшей Оксане из соседнего подъезда.

Начиналось утро, и на прогулку начали выходить собачники со своими овчарками и доберманами. Мы передали им вахту и отправились отсыпаться.

Теперь об итогах нашего дежурства. Наш дом не взорвали — это хорошо, хочется надеяться, благодаря нашей четкой службе... Зуб описал стену дома... Охапкин запулил пустую бутылку в кусты. Это плюсы. К минусам можно отнести разве что ушибленную шею автомобилиста Володи и избиение Зубом трех подростков, которых, если честно, не жалко.

Террористы уйдут, а мы останемся — в наших обоссанных домах, окруженных битой посудой, вооруженные и очень злые...

Фото Хайди Холлинджер