Выбор Игоря Гулина

Писательница Софья Купряшина много публиковалась в начале 2000-х, но потом исчезла, незаметно почти забылась — и сейчас вновь появилась, будто бы ниоткуда. Появление это производит сильнейшее впечатление. Сборник ее рассказов (отчасти новых, отчасти — из первой книги десятилетней давности) — вторая книжка в возродившейся серии "Уроки русского". Жизнь героев очень жестокой прозы Купряшиной состоит из немотивированного насилия, безлюбого секса, алкоголического безумия, крайней душевной опустошенности. Но назвать ее чернухой, даже интеллигентной, не поворачивается язык — настолько искусен каждый абзац этих рассказов. Кажется, будто эта словесная искусность в реальном времени искупает самый тяжкий грех. Ее тексты похожи одновременно на Венедикта Ерофеева и Евгения Харитонова, лучшие рассказы ранней Петрушевской и озверевшего Сашу Соколова, андрогинного Лимонова и Сорокина, пишущего послания любимой в альбом. Но даже размытый горизонт ожидания, задаваемый этим впечатляющим рядом учителей, подводит читателя. Текст Купряшиной всякий раз оказывается чем-то не тем. Самый простой ее прием: подзаборные склоки, описанные в небрежно-изысканной аристократической манере, или, наоборот, матерные проклятия, оборачивающиеся страшной, неприличной нежностью. Сюжет и язык здесь разбегаются в разные стороны, и читатель не знает, за кем следовать ему, так как они абсолютно равноправны. Проза Купряшиной — вообще идеал центробежности, неуследимости. Это касается и повествователя. В ее рассказах говорящий не то что исчезает, умирает в хаосе языка — такое как раз встречается часто. Скорее он болеет, ему плохо, а речь продолжается. Но, уже привыкнув к авторской неуловимости, вдруг обнаруживаешь болезненную прямоту этих текстов. Нестерпимое пылание лица проступает в них сквозь карнавальную маску. Такой опыт как бы незаконной откровенности, очень важный для советской неофициальной литературы, оказался в современной литературе практически вытеснен (отчасти, может быть, более легковесной проблематикой "искренности"). Купряшина кажется одним из немногих его носителей, авторов, для которых "запрет на себя" — живая, не архивная боль. Это делает ее не просто замечательным, но и очень важным писателем.

Человек по имени Альберто Мендес, автор одного из самых успешных испанских романов последнего десятилетия, в 60 с лишним лет написал свою первую книгу и умер, не дождавшись ее публикации. "Слепые подсолнухи" — четыре пересекающихся истории о людях, которые пытаются сохранить себя в первые годы после испанской гражданской войны. Франкистский капитан с обманчивой фамилией Алегриа сдается в плен в вечер перед поражением республиканцев — просто для того, чтобы не быть среди кровопийц-победителей. Юноша-поэт бежит с беременной возлюбленной в горы, теряет ее и ведет в пещере безнадежный дневник одичания. Врач-республиканец обнаруживает, что допрашивающий его полковник — отец негодяя, которого он когда-то сначала лечил, а потом убил, и что тому очень нужна любая информация о сыне. Еще один интеллектуал прячется от людей в шкафу и планирует бегство, но к его красавице-жене повадился ходить сладострастный иезуит, и это ломает все планы. У "Слепых подсолнухов", в принципе, много ощутимых хороших качеств — изящный стиль, культурность, достойный, не впадающий в сентиментальность пессимизм. Но что-то есть в этой книжке не то чтобы отталкивающее, но раздражающее. Она похожа на безнадежную испанскую балладу с понятным с первого слова кровавым исходом, загробным торжеством погибших над победителями и прочими приятными вещами, но в какой-то ненавязчивой обработке для дорожного радио. И эту возможность переключить трагедию здесь чувствуешь на каждой странице.

Аннотированная библиография переводов и критических откликов; фрагменты всех художественных, дневниковых, мемуарных текстов, в которых встречается имя Кафки; стихи о нем; иллюстрации. "Культура" из подзаголовка четко делится на советскую и постсоветскую. В последние 25 лет — поток переводов, статей, диссертаций, но никакой культурной мифологии вокруг. В советское время — минимум переводов и исследований, зато колоссальная мифологическая роль и в официальной и в неофициальной культуре. Точнее — две роли: "Кафка как провидец тоталитаризма" и "Кафка как воплощение всего кошмарного и болезненного" (вне этих мифов стоят чуть ли не одни только благоговейные тексты Геннадия Айги).

Эти два мифа часто сливаются (как в нестерпимо бойкой, но культурно точной формуле: "Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью"), но все-таки различимы, в том числе и в поведении цензоров. Неприемлем для цензуры Кафка был и как безумец (после выхода однотомника 1965 года один советский чиновник сказал: "Вот вам, пожалуйста, вы теперь сами убедились, что Кафка сумасшедший, и хватит его с нас"), и как провидец (Р. Райт-Ковалева писала о переводе "Замка": "Из деликатности я писала везде "опросы" вместо "допросов" — это снимает "ночные допросы" — из-за них книга может и погореть").

Для тех, кому интересна не культурная история и мифология, а сам Кафка, в книге напечатаны новые переводы, сделанные Анной Глазовой (с неровным иногда слогом, но зато с удивительной мелодической чистотой).