Книги с Лизой Биргер

СПб.: Азбука-классика, 2009

"Дафна" — произведение из разряда не "как", а "о чем", вернее, "о ком". Каковы бы ни были литературные достоинства/недостатки этой книги, для многих она все равно окажется притягательной. Даже краткий список реальных лиц, задействованных в этом произведении, интригует и воодушевляет.

Заглавная Дафна — это стареющая писательница Дафна Дюморье, пребывающая в творческом и всяческом кризисе. Пикарди подробно описывает ее сложные отношения с миром. С мужем — сэром Фредериком Браунингом, прославленным британским генералом, руководившим ключевой для союзников операцией "Маркет Гарден" — высадкой десанта в Голландии в сентябре 1944-го. С кузеном Питером Ллуэлин-Дэвисом, тем самым, в честь которого влюбленный в его мать Джеймс Барри назвал своего Питера Пена. С умершим больше чем за 20 лет до описываемых событий отцом — антрепренером и актером Джорджем Дюморье, первым исполнителем роли капитана Крюка. А главное — с Бренуэллом Бронте, беспутным братом знаменитых сестер, умершим вообще в середине XIX века (его биографию под запоминающимся названием "Инфернальный мир Бренуэлла Бронте" Дюморье выпустила в 1960-м).

Такие персонажи — существовавшие в реальности и, более того, наделенные собственным мифом — часто оказываются спасительны для текста, в котором фигурируют. Независимо от качества конкретного произведения они затягивают в него все то, что читатель передумал и перечувствовал по их поводу.

Вот, скажем, Жюстин Пикарди почти не упоминает сэра Альфреда Хичкока. Но в нашем воображении великий режиссер идет пакетом со своей любимой писательницей, по романам которой он снял "Ребекку" и "Птиц". И если о Джонни Деппе, изобразившем Джеймса Барри в фильме об отношениях автора "Питера Пэна" с семьей Ллуэлин-Дэвисов, можно и не вспоминать, то Дирк Богард, сыгравший генерала Браунинга в знаменитом фильме Ричарда Аттенборо "Одним мостом дальше", все же бочком втирается в повествование со всеми своими нервными ухватками.

Эти незримо присутствующие персонажи и ассоциации (не говоря уж о разнообразных сантиментах, которые многие из нас имеют по поводу Неверленда и семьи Бронте) придают "Дафне" если не глубину, то во всяком случае рельефность, которой это литературное произведение само по себе лишено.

Потому что вообще-то роман Жюстин Пикарди — это не слишком увлекательный филологический детектив, который, наверное, надо сравнивать с "Обладать" Антонии Байетт, но лучше не нужно, потому что на фоне очень хорошего и совсем непростого романа Байетт "Дафна" может показаться совсем уж серятиной.

Особенно если говорить о той линии, которую писательница полностью придумала. Про некую юную аспирантку, которая вышла замуж за годящегося ей в отцы профессора и теперь проживает с ним в интеллигентском лондонском районе Хемпстед, с каждым днем все больше ощущая отчуждение мужа и сгущающееся незримое присутствие в доме его бывшей жены, правда, не умершей, а всего лишь уехавшей в Америку. Уютно устроившись в этом антураже "Ребекки" в прямом смысле слова для бедных, измученная личной жизнью девушка пишет исследование о Дафне Дюморье, а вернее, о том, как измученная личной жизнью Дафна Дюморье пишет исследование о Бренуэлле Бронте. Страдания Дафны раздирают сердце нашей современницы так же, как страдания Бренуэлла раздирали сердце пожилой писательницы в конце 50-х.

Тут надо сказать, что эти страдания, как, впрочем, и практически все, касающееся самой Дюморье, автор "Дафны" — отдадим ей должное — отнюдь не выдумала, а совсем даже наоборот. Она встречалась с детьми и друзьями умершей всего 20 лет назад Дюморье, честно изучала архивы. В итоге в приведенных дословно строках писем или пересказанных близко к тексту воспоминаниях иногда звучит живая нота, подлинный голос. Иногда. В основном же у Пикарди Дафна, слегка украшенная волнующими, хоть и одобренными официальными биографами штрихами вроде бисексуальности и до странного страстных отношений с отцом, оказывается такой же романтической и притом буржуазной занудой, как и выдуманная ею аспирантка. Она выясняет отношения с любовницей мужа, общается с духом придуманной ею Ребекки, носит жемчужные сережки и большое обручальное кольцо с брильянтом. И еще она расстраивается, что Бренуэлл "не впускает" ее, что все ее теории о единственном сыне в семье Бронте рассыпаются в прах. А это, скажем прямо, неудивительно. Бренуэллу некуда было запустить такую достойную леди. Он жил в нищете, пьянствовал, принимал опиум, переводил Горация, сочинял неловкие стихи и в 31 год умер от туберкулеза. Дамам, описанным госпожой Пикарди, рядом с ним делать нечего.

М.: Текст, 2009

Знаменитая книга норвежского философа, вышедшая в 2004 году и переведенная почти на все европейские языки. Это очень хорошая книга. Начать с того, что в ней целых две книги. Первая — про историю сердца как символа. Ацтеки приносили его в жертву богам, чтобы мир устоял на месте, шекспировская Корделия страдала, что не может вложить его в уста. Вторая — про историю чувственности. Сердце не всегда ассоциировалось с чувственностью: египтяне, к примеру, считали, что в сердце сосредоточен разум, а викинги — что оно отвечает за храбрость, и потому сердце героя должно было быть маленьким и твердым. Большие претензии у автора к апостолу Павлу, который "развел" чувственность с христианской моралью, запретив секс и смех. Гораздо лучше, по его мнению, обстояли дела в исламе, где чувственность под запретом не была. Когда суфии говорят, что бог постигается только через любовь, они имеют в виду любовь и духовную, и телесную. Впрочем, исламские сердечные дела имеют для Хейстада второстепенное значение, основной интерес для него представляет европейская культура, история которой, по его мнению, последние две тысячи лет была историей "борьбы разума и чувств за человеческое сердце". В эпоху Просвещения, например, побеждал разум, в эпоху романтизма — чувства. Наше время, согласно теории Хейстада, становится временем победившего романтизма, когда разум и чувства сходятся в человеческом сердце. Подтверждение своим идеям автор находит у Фуко: "Общая черта позднего модернизма состоит в том, что человеческие сердца становятся все более открытыми и легко заполняются тем, что предлагают им рынок, власть и медийные дискурсы". А также в трудах Адорно и Хоркхаймера, описавших современное общество как общество "потребления сердцем". Из этого вывод: "Мозг, состоящий из бесчувственного серого вещества, никогда не заменит пылающего и горячего сердца, которое есть символ всего человеческого, по крайней мере, на теперешней ступени развития Homo Sapiens".

СПб.: Азбука-классика, 2009

Сборник рассказов Бернхарда Шлинка вышел в Германии в 2000 году, через пять лет после знаменитого "Чтеца". Как и "Чтец", он уже издавался на русском языке — в 2004 году под названием "Любовник". Как и в случае с "Чтецом", его переиздание спровоцировано кинематографом: экранизация заглавного рассказа вышла в Америке (Other man, 2008) и скоро обещает доползти до нашего проката. Нам этот же сюжет известен по "Любовнику" Тодоровского: мужчина, любимая жена которого умерла, узнает, что в жизни ее был другой, и решает с ним познакомиться. Как и Тодоровский, снявший в главных ролях своей драмы Олега Янковского и Сергея Гармаша, британский режиссер Ричард Айр приукрасил героев, пригласив Лайама Нисона и Антонио Бандераса. У Шлинка оба они пенсионеры, просиживающие вечера за шахматами и пытающиеся поделить женщину, которая, конечно, метафора самой Германии, разделенной на Запад и Восток.

Семь историй, рассказанных Шлинком в этом сборнике,— о страхах и комплексах немецкого общества. Далеко не всегда они названы напрямую, как в рассказе про немецкого студента, который заводит себе в Америке еврейскую подружку, или в рассказе про судью из Западного Берлина, который понимает, что его друзья из Восточного только использовали его в своих целях. Часть рассказов — просто любовные истории, но в любовных и жизненных неудачах героев, по Шлинку, отражена растерянность самой Германии. Потому что "все истории отношений между Востоком и Западом были историями любовными, с присущими им надеждами и разочарованиями. Их питало любопытство к чужому, к тому, что у другого было, а у тебя нет, или наоборот (...) Много ли было таких историй? Достаточно, чтобы с падением Берлинской стены для немцев наступила прямо-таки весна восточно-западного любовного любопытства".