«Брачный договор — это инструмент заботы о будущем обоих супругов»

Развод сегодня может стоить предпринимателю не только части активов, но и бизнеса, репутации и многолетней стратегии управления капиталом — поэтому успешные люди начинают заниматься семейными вопросами задолго до кризиса. О том, какой брачный договор переживет судебную проверку, почему мировое соглашение выгоднее двухлетнего процесса (хотя и невыгодно самим юристам) и можно ли защитить личный бренд и конфиденциальность в эпоху судебных Telegram-каналов, “Ъ” рассказали партнеры АБ Lumina Legal Юлия Андреева и Ирина Орешкина.

— Юлия Андреева: Если вопрос ставить таким образом, то ответ заключается в том, что перелом, о котором вы говорите, произошел естественным путем; свою роль сыграли и перестройка самих клиентов, их видение происходящих в экономике процессов и рост команд отдельных юридических фирм, специализирующихся на семейном праве, включая и Lumina Legal.

Профессия юриста в целом (и наша фирма тоже) — это часть сферы услуг; забота о клиенте заложена в фундамент самой профессии, это ее базовая ценность. Мы сторонники комплексного подхода, и работу над любым поручением клиента начинаем с разработки стратегии, но в какой-то момент отношения превращаются в комплексное сопровождение всех его задач, далеко за пределами семейных или наследственных вопросов, в самых разных и порой неожиданных правовых отраслях. Почему это происходит и мы по факту становимся советниками семьи, а не просто юристами по семейным делам? Потому что вместе с доверием клиента расширяется и круг задач — вплоть до того, что мы читаем договор на лечение его матери в Германии, ведь ему важно наше мнение. Когда ты выходишь на определенный уровень отношений с клиентом — знаешь его детей, родителей, остальных членов семьи — оставаться исполнителем точечных поручений уже невозможно. И такое доверие — отдельное профессиональное удовольствие. (Улыбается.)

— Ирина Орешкина: Да, и многое здесь зависит, во-первых, от типажа клиента, а во-вторых, от того, как давно мы работаем вместе. С кем-то мы сами отслеживаем изменения законодательства и лично сообщаем человеку о том, что затрагивает именно его,— это часть той самой пресловутой заботы. А есть пласт клиентов, которые самостоятельно мониторят повестку и приходят, например, со словами: «Я узнал налоговую новость — а давайте мы проверим мои активы на риски, вы ведь знаете их перечень». Таких клиентов пока немного, но заметно больше, чем раньше. Они приходят обезопасить себя на будущее: заложить в личный финансовый план возможные риски и убытки от законодательных изменений.

— Ю. А.: И такие «точечные» контакты у нас, как правило, превращаются в постоянные. Любому человеку нужно время, чтобы понять, сработается ли он с юридической фирмой, на одной ли волне он с ее партнерами и может ли им доверять; и человек с определенными ценностями остается в той фирме, где эти ценности как минимум не противоречат его собственным,— там, где ему комфортно и где его понимают с полуслова.

Также к нам часто приходят с запросом на «скорую помощь»: в этот момент мы решаем острую проблему и помогаем клиенту ее пережить, в том числе эмоционально; а когда первые «симптомы» сняты, мы уже в спокойном режиме смотрим на ситуацию шире — зная контекст клиента, мы сами видим все возможные риски и объясняем их ему раньше, чем они реализуются.

— И. О.: Развод сегодня может стоить предпринимателю не только бизнеса, но и отношений с детьми, многолетней стратегии управления активами и даже репутации — поэтому успешные люди и начинают заниматься семейными вопросами задолго до того, как грянет кризис. Мы в практике Lumina Legal видим запрос на то, что клиенты начали проверять на риски не только текущие, но и прошлые решения и разбираться, можно ли их нивелировать.

Главная зона риска — это попытки сильно отойти от равноценного распределения, поскольку договоры с заметной диспропорцией активов, построенные по формуле «что на кого записано, то и его», оспариваются в судах чаще всего. Когда клиент приходит с установкой «сейчас мы закроем брачным договором вообще все и одному достанется больше, а другому меньше», я объясняю: необходим баланс, и брачный договор все равно должен исходить из принципа равенства. Ценность этого инструмента не в том, что он может «поделить другую сторону на ноль», а в том, что он дает возможность прописывать детали в ручном режиме, помогая распределить активы гибко и в интересах обеих сторон.

— И. О.: Cобственно, после таких дел о возможности оспаривания и заговорили громко. В нашей практике было дело, где жена не работала и провела в декрете четыре срока подряд, а подписанный в начале брака договор закреплял, что все оформленное на одного из супругов — это его личная собственность. Муж работал, зарабатывал, покупал разнообразную недвижимость, а жена, не имея ни стажа, ни места работы, по объективным причинам записать на себя ничего не могла, и к моменту развода диспропорция сложилась поистине вопиющая. Мы оспорили договор: формулировка сама по себе не порочна, но то, как сложилась жизнь семьи, во многом заслуга жены, долгие годы растившей детей. Благодаря нам суд увидел неравномерность распределения и встал на ее сторону.

— Ю. А.: Мы воспринимаем брачный договор как инструмент заботы о будущем обеих сторон, потому что он устраняет сам предмет конфликта. Предлагая его заключить, я говорю клиенту: если вы, не дай бог, окажетесь в ситуации развода, у вас не будет грязи и судов — мы распределим имущество по заранее выбранной схеме, а вы сохраните с экс-супругом человеческие отношения и будете растить детей в здоровой психологической обстановке. Лучше позаботиться о времени и чувствах семьи.

И еще один нюанс, о котором думают редко: брачный договор — это не про «обмануть» или «отобрать». В нынешних условиях, с рисками субсидиарной ответственности и уголовных дел, по которым нажитое в браке имущество изымается сплошь и рядом, этот инструмент загодя позволяет выстроить структуру владения таким образом, чтобы при угрозах извне семья оказалась защищенной (особенно если один из супругов работает в «потенциально опасном» секторе экономики).

— И. О.: Споры о детях — истории всегда очень интимные и эмоционально заряженные. За конфликтом обычно скрывается целый комплекс накопленных обид, а когда в семье есть дети, родители через них начинают отыгрываться друг на друге, и ребенок превращается в инструмент давления. Развод эмоционально зрелых людей — это другой случай, но таких, к сожалению, меньшинство. Главная ошибка первых недель — как раз втягивание ребенка в конфликт: судебные процессы долгие и дорогие, они изматывают и раздирают в клочья самих родителей, а эмоциональные последствия для ребенка потом действительно сложно отыграть назад.

— Ю. А.: Мы всегда работаем в интересах детей, это наш базовый принцип. И поэтому уже при первом обращении мы просим родителя пройти собеседование с одним из психологов, с которыми мы сотрудничаем и мнению которых доверяем. Психолог готовит заключение; при необходимости мы можем использовать его в суде, но главное, мы заранее видим, что человек представляет собой как родитель: способен ли он использовать ребенка для манипуляций и чего на самом деле хочет добиться своими исками. Еще один важный момент: клиенты, спрашивая совета, тем самым нередко пытаются переложить на нас ответственность за свои жизненные решения. Мы принципиально не включаемся в эту роль и говорим прямо: ваши возможные варианты таковы, подумайте, посоветуйтесь с психологом — потому что дальше жить вам, а не нам.

За последние десять лет я не вспомню у нас ни одного судебного решения о разделе имущества или об определении места жительства ребенка — все заканчивалось мировым соглашением. Если уж мы не смогли его добиться, значит, это было невозможно в принципе. Недавний пример: в процессе у нашего клиента до нас сменилось четыре команды юристов, мы были пятыми и уже на втором заседании договорились с оппонентом о мировом соглашении по всем вопросам.

— И. О.: Я всегда любила мирить людей, и два года назад, чтобы системно применять эти навыки, я получила образование медиатора. И хотя мировые соглашения юристам, строго говоря, невыгодны — ведь судебный процесс всегда дороже — с клиентами о перспективах кейса мы предпочитаем говорить честно: «Мы можем вести это изматывающее "шоу" пару лет, и вы заплатите столько-то, а можем поступить иначе: мы сделаем мировое соглашение и "дотащим" до него вторую сторону. Все закончится сейчас, вы расстанетесь с миром, и следующие десять лет ваши дети проживут в нормальной психологической атмосфере. Вы хотите такого исхода?» Если клиент отвечает «да», мы двигаемся дальше. Честное проговаривание стоимости, сроков и эмоциональных издержек — еще один наш базовый принцип.

— Ю. А.: Наши клиенты, как правило, не просто блогеры, а медийные лица, совмещающие сразу несколько ролей — например, актер и блогер, продюсер и амбассадор брендов. Поэтому мы предлагаем им услугу комплексного сопровождения такого бизнеса «под ключ»: от стадии продюсирования до рекламы и прав на контент. К примеру, в августе этого года онлайн-кинотеатр START приступил к созданию фильма о Сергии Радонежском «Сергий всея Руси», и мы сопровождаем этот проект с самых первых договоров и до его финала. Также мы полностью ведем сопровождение творческих процессов писателя и сценариста Александра Цыпкина, помогаем ряду медийных гигантов при запуске спектаклей и размещении рекламы у амбассадоров брендов.

Экспертиза, которую мы предоставляем клиентам, действительно нишевая: у нас в команде десять юристов, четверо из которых являются специалистами именно по творческому бизнесу. И заказчику проще заключить с нами рамочный договор, чем каждый раз подыскивать нового подрядчика. Судите сами: ему одновременно нужно держать в голове ограничения и запреты по всем контрагентам, пересечения с конкурирующими брендами, сроки удаления рекламных постов, предоставление статистики, маркировку — и все это на фоне ужесточения ответственности и ограничений в отношении ряда интернет-ресурсов. Поэтому мы выстраиваем для медийных лиц полноценный регуляторный комплаенс, закрывая для них в рамках абонентского обслуживания полный цикл: договоры, продюсирование, реклама, права, комплаенс и вплоть до долгосрочных рамочных договоров с площадками (например, с VK). Главная метрика успеха проста: у наших клиентов отсутствуют штрафы и неоформленные активы.

— Ю. А.: Постоянно, причем и медийные личности, и владельцы крупного бизнеса. Мы честно отвечаем, что полностью исключить это сегодня невозможно. Последние пять-семь лет из-за соцсетей и Telegram-каналов прозрачность личных и бизнес-процессов только растет. Раньше утечка требовала «человеческого фактора», а теперь чувствительные данные первыми публикуют официальные источники (те же Telegram-каналы судебной системы: вы просто открываете канал и читаете, что вчера зарегистрировано заявление известной пары о расторжении брака), а дальше эту новость мгновенно тиражируют СМИ — и клиент лишается контроля над инфополем еще до первого судебного заседания.

— И. О.: Наши возможности в такой ситуации зависят от запроса. Любое слово, сказанное в интернете, начинает жить своей жизнью и становится инфоповодом, поэтому мы сторонники выдержанной позиции и считаем, что реагировать в моменте и раздувать ситуацию не нужно. Если есть основания защищать честь и достоинство и клиент готов идти до конца — мы идем в суд; в случаях, когда требуется информационный противовес, подключаем партнерские PR-агентства и вместе с ними разрабатываем стратегию. И, к слову, публичные кейсы работают на профилактику: глядя на чужие истории, люди все чаще приходят к нам заранее — подстелить соломки, просчитать последствия развода или будущие наследственные риски. Скажем прямо — это правильное решение.