Экология по-русски
От патриотизма до протеста: региональные модели экологии
В 2026 году экологическая повестка в России окончательно трансформировалась из нишевого тренда в системный фактор социально-экономического развития. Однако, вопреки распространенному мнению о едином векторе «зеленого» перехода, реальная картина экологической активности граждан демонстрирует глубокую региональную фрагментацию. Согласно данным НИУ ВШЭ и Президентской академии, уровень загрязнения окружающей среды, хотя и остается важным триггером, не является единственным драйвером гражданской активности.
Фото: Егор Снетков, Коммерсантъ
Фото: Егор Снетков, Коммерсантъ
От экологии к политике
В России ключевую роль играют исторически сложившаяся политическая культура региона, структура локальной идентичности и степень доверия к институтам власти, отмечают аналитики НИУ ВШЭ и Президентской академии в исследовании «Экологическая мобилизация в российских регионах: общие тенденции и региональные особенности», поддержанном грантом Российского научного фонда. В числе базовых установок российского общества в сфере экологии — приоритет локальных проблем над глобальными. Граждан волнуют не изменение климата или парниковые газы (оценки значимости — 3,5–3,9 из 5), а то, что напрямую влияет на качество жизни: утилизация мусора (4,7), загрязнение воздуха и воды (4,6–4,8), лесные пожары. Это означает, что глобальные ESG-отчеты компаний менее эффективны для локального восприятия, чем конкретные действия по очистке территории или снижению выбросов.
В качестве кейсов рассматриваются пять российских регионов: территории с высоким уровнем загрязнения окружающей среды — Красноярский край, Забайкальский край и Свердловская область, а также регионы с низким уровнем — Чувашия и Костромская область. Основными методами исследования стали опрос, фокус-группы и полуструктурированные интервью с экоактивистами. На основе опросных данных были выявлены общие тенденции экологической мобилизации в российских регионах и описаны доминирующие экологические представления, мотивы участия в коллективных экологических акциях, их формы и степень распространения. На основе полевых данных определены специфические условия экологической мобилизации в изучаемых регионах и реконструированы основные стратегии и нарративы, связанные с экологической повесткой.
Эксперты констатируют доминирование безопасных форм активности. Основной формой участия остаются субботники и благоустройство (56–63% респондентов). Протестные формы, такие как митинги, маргинальны (менее 5%). Граждане предпочитают конструктивное взаимодействие или работу «внутри системы», избегая прямой конфронтации. Главный драйвер участия — не идеология, а пример друзей и знакомых. Экологическая активность в России имеет ярко выраженный социальный характер: люди действуют, когда это становится нормой в их сообществе.
В исследовании выделяются пять моделей регионального экоактивизма, каждая из которых требует особого подхода со стороны бизнеса и власти.
1. Экзистенциальный экоактивизм (Красноярский край)
Красноярский край — один из самых загрязненных регионов России. Здесь остро стоит проблема «черного неба». У жителей региона высокий уровень тревожности. Исторически сильная протестная активность — митинги против смога и заводов — в условиях усиления контроля трансформировалась в массовое волонтерство и общественный мониторинг. Активисты сознательно дистанцируются от политики, чтобы избежать репрессий, делая ставку на работу «внутри системы». Риски для бизнеса высоки. Любое ухудшение экологической ситуации или игнорирование жалоб может спровоцировать быстрый рост негатива, который, однако, будет направлен не на свержение власти, а на требование вмешательства федерального центра.
Необходима максимальная прозрачность данных о выбросах в режиме реального времени. Нужна поддержка независимого общественного экологического мониторинга, а не создание прогосударственных НКО. Инвестиции в технологии снижения выбросов должны быть приоритетнее имиджевых проектов.
2. Политизированный экоактивизм (Свердловская область)
Это промышленный регион с сильной традицией протестного голосования и развитым городским средним классом в Екатеринбурге. Экология здесь тесно переплетена с общим политическим недовольством. Конфликты вокруг застройки скверов или мусорных полигонов воспринимаются как борьба за право голоса и против произвола местных властей. Сформировано сильное сообщество независимых НКО («ЧистоУрал», «Экодозор»), апеллирующих к международным практикам.
Риски для бизнеса критически высоки. Экологические проекты могут стать триггером для широких политических требований. Игнорирование мнения общества ведет к эскалации конфликта. Необходимы раннее вовлечение участников в процесс принятия решений, готовность к диалогу с независимыми экспертами и активистами, а не только с лояльными структурами, а также учет высокого уровня скепсиса к официальным отчетам и необходимость верификации данных третьими сторонами.
3. Патриотический экоактивизм (Забайкальский край)
Регион с высокой долей добывающей промышленности, сильной идентичностью, связанной с казачеством и ролью «форпоста» на востоке. Экологическая деятельность формируется через призму любви к родине и защиты национального достояния. Большинство инициатив курируются государством или имеют прогосударственный характер (ОНФ). Независимые НКО слабы.
Экология интегрируется с патриотическим воспитанием: сбор вторсырья на нужды СВО, уборка территорий боевой славы. Риски для бизнеса здесь умеренные, но специфические. Конфликты возможны только при прямом нарушении интересов местных сообществ, как в случае с дорогой в селе Красный Чикой, но они быстро гасятся через диалог с властями. Бизнесу необходимы интеграция экологических программ в патриотические и социальные нарративы, партнерство с государственными структурами и ветеранскими организациями. Акцент следует делать на вкладе предприятия в развитие региона и укрепление национальной безопасности.
4. Семейно-патриархальный экоактивизм (Чувашская Республика)
Это экологически благополучный регион с сильными традиционными ценностями. Природа воспринимается как основа для продолжения рода и воспитания детей. Активность носит семейный характер («Семейные сады»). Значительную роль играют образовательные учреждения. Часть мероприятий носит принудительный, формальный характер. Риски для бизнеса низкие. Основные ожидания связаны с соблюдением нормативов и отсутствием скандалов. Требуются поддержка семейных форматов досуга и образования, сотрудничество с учебными заведениями и традиционными общественными институтами, а также отказ от агрессивного маркетинга «западных» экотрендов и адаптация к локальным традициям.
5. «Бумажный» экоактивизм (Костромская область)
Благополучный регион с низким уровнем промышленного загрязнения, но высокими социально-экономическими проблемами. Экология не является приоритетом для населения, озабоченного базовыми потребностями. Активность существует преимущественно в формате отчетных мероприятий «сверху» для выполнения KPI. Низовых инициатив крайне мало. Риски для бизнеса минимальны в краткосрочной перспективе, однако существует риск накопления скрытого недовольства, если экологические проблемы начнут накладываться на социальные.
Бизнесу следует сфокусироваться на выполнении законодательных требований и отчетности. Социальные инвестиции могут быть более востребованы, чем чисто экологические. Участие в решении инфраструктурных проблем региона может дать больший репутационный эффект, чем узкопрофильные экопроекты.
Стратегические выводы
Мы являемся свидетелями конца эпохи унификации. Федеральные программы и корпоративные стратегии КСО должны учитывать региональную специфику. То, что работает в Екатеринбурге — диалог с независимыми НКО, — может быть совершенно неэффективно или даже вредно в Чите, где нужен патриотический фрейминг, или в Костроме, где важнее социальная поддержка. Доверие к местной власти — под вопросом. Во всех регионах, кроме тех, где экология полностью контролируется государственным аппаратом, граждане склонны винить в проблемах региональные власти и бизнес, надеясь на вмешательство федерального центра. Это создает риски для компаний, работающих на местах: они становятся мишенью для жалоб, адресованных «в Москву».
Экономика противопоставляется идеологии. Российский экоактивизм не является импортированной постматериалистической ценностью. Он опирается на консервативные, традиционалистские или прагматичные мотивы — здоровье, безопасность, справедливость. Коммуникация должна строиться на этих ценностях, а не на абстрактных глобальных целях. Следует также выстраивать инфраструктуру диалога. В регионах с высоким потенциалом самоорганизации — Свердловская область, Красноярский край — необходимо создавать легитимные площадки для обсуждения экологических проектов до начала их реализации. Игнорирование этого этапа ведет к политизации конфликтов.
Экологическая мобилизация в России в 2026 году — это зрелый, но крайне неоднородный феномен. Для бизнеса это означает переход от точечных благотворительных акций к системной работе с локальными контекстами. Успех будет зависеть от способности компании услышать специфический голос региона: будь то экзистенциальная тревога красноярцев, политический запрос екатеринбуржцев или патриотический импульс забайкальцев. В новой реальности экология становится не просто вопросом соблюдения нормативов, а ключевым элементом социальной лицензии на деятельность.