Император перестройки

140 лет назад, в 1867 году, на японский престол взошел император Муцухито, при котором Япония превратилась из феодальной страны в динамично развивающуюся промышленную державу. Успех затеянных им реформ объяснялся, в частности, тем, что японцы с готовностью признали свою отсталость и не искали своего "особого пути" до тех пор, пока не усвоили чужой опыт.

Сегодня трудно поверить, что было время, когда японцы стыдились собственной страны, в том числе культурного наследия. Япония прошла через период самоуничижения ради того, чтобы встать в один ряд с индустриально развитыми государствами,— это была эпоха Мэйдзи, названная в честь девиза правления императора Муцухито, который и сам вошел в историю как император Мэйдзи.

Будущий монарх-реформатор родился 3 ноября 1852 года в императорском дворце в Киото. Муцухито был сыном императора Комэй и его наложницы Есико. Хотя она и не была официальной женой императора, Муцухито по японским законам считался принцем, а поскольку остальные дети Комэй умирали в раннем детстве, Муцухито оказался со временем единственным претендентом на Хризантемовый трон. Однако тогда в Японии быть императором вовсе не означало управлять страной. С древних времен император, считавшийся потомком богов, и придворная аристократия занимались лишь исполнением многочисленных религиозных ритуалов, призванных обеспечить стране спокойствие, хорошие урожаи риса и защиту от землетрясений, в то время как реальная власть была в руках у сегунов — военных диктаторов из наиболее сильных самурайских кланов. С XVII века государством управляли сегуны из рода Токугава, чья резиденция располагалась в Эдо (нынешний Токио), а императоры были изолированы в Киото и даже не имели права покидать свой дворец. Токугава, пришедшие к власти в результате кровопролитной гражданской войны, считали своим долгом обеспечить стране мир и покой, и это им удавалось на протяжении двух с половиной веков. Сегунат остановил бесконечные феодальные войны, внедрил строгую сословную систему, при которой каждый знал свое место, свел к минимуму контакты с иноземцами и даже запретил японцам покидать родные берега. Оборотной стороной стабильности и мира была стагнация, и в XIX веке Японии пришлось осознать, чем чревато отставание в области технического прогресса.

Кризис начался, когда принц Муцухито еще только учился ходить. 8 июля 1853 года к берегам Японии подошла американская эскадра под командованием коммодора Мэттью Перри, который в ультимативной форме потребовал установления дипломатических и торговых отношений с США. Сегунат был в шоке от дерзости варваров, как японцы называли представителей западной цивилизации, а также от того, что противопоставить американцам оказалось решительно нечего. Поскольку сами сегуны еще в XVII веке запретили строительство крупных кораблей, чтобы их подданные не могли заплыть слишком далеко, военно-морские силы страны представляли собой жалкое зрелище. Достаточно сказать, что самый крупный японский корабль имел водоизмещение 150 т против 2450 т у флагмана эскадры Перри. К тому же у японцев перед глазами был пример Китая, который, несмотря на неисчерпаемые людские ресурсы, был разгромлен англичанами в ходе "опиумной войны", так что сегунское правительство прекрасно понимало, что самурайскому ополчению против регулярной армии не устоять. В итоге сегунат согласился на требования американцев, и в 1854 году Япония и США подписали "договор о дружбе", предоставлявший Америке статус наибольшего благоприятствования. Тем самым режим расписался в своем бессилии, и вскоре в стране стал складываться мощный оппозиционный блок, во главе которого оказался император Комэй, казалось бы, навсегда устраненный с политической арены.

Фактически сегунское правительство открыло Японию иноземцам, император же искренне считал, что ее священную землю не должны попирать ноги нечестивых варваров. Лозунг борьбы с иноземцами оказался весьма популярен, поскольку именно с их появлением в экономике страны начались серьезные проблемы. В изолированной Японии золото было сравнительно дешевым, за один золотой давали пять серебряных монет того же веса, тогда как в соседнем Китае — 15. Европейские купцы, получившие доступ в Японию благодаря американцам, начали скупать дешевое японское золото, что привело к его быстрому вздорожанию, а золото потянуло за собой цены на шелк и чай. Стали расти цены на все основные продукты, и для японцев было очевидно, кто во всем виноват.

На стороне императора выступили самурайские кланы Сацума и Тесю, которые управляли юго-западной частью страны и мечтали лишить власти дом Токугава. Несмотря на ненависть к иноземцам, эти кланы располагали войском, обученным на европейский манер, что обеспечивало серьезный перевес над вооруженными силами сегуната. Более того, представители этих кланов, занявшие видное место при дворе императора, полагали, что Японии необходимо перестроиться по западноевропейскому образцу, чтобы дать достойный отпор "черным кораблям" коммодора Перри. В результате сложилась парадоксальная ситуация: партия, обвинявшая сегунат в низкопоклонстве перед Западом, стремилась реализовать это низкопоклонство на деле.

Когда 25 декабря 1866 года император Комэй скончался то ли от оспы, то ли от мышьяка, страна уже стояла на пороге гражданской войны. Наследнику престола Муцухито в то время было только 15 лет, и какого-либо мнения о ситуации в государстве у него не было и быть не могло. Воспитывался Муцухито в тепличных условиях дворца, образование получил чисто средневековое, да и то не слишком усердствовал в учении. Так, при том, что одним из главных предметов, изучаемых при дворе, была каллиграфия, успехи Муцухито в ней оставляли желать лучшего, и его почерк так и остался неудобочитаемым. И все же именно Муцухито было суждено встать во главе партии реформ.

Еще в царствование Комэй японская элита осознала, сколь велико отставание страны от Запада, чему способствовало внимательное изучение потенциального противника. Прежде всего японцев покорила игрушечная железная дорога, которую Перри преподнес сегунскому двору. Маленькие вагончики годились только для езды верхом, но сановники из Эдо вполне оценили значение парового двигателя. Уже в 1860 году японское посольство впервые посетило США, где закупило множество книг по естественным наукам. Америка японцам не понравилась, поскольку страна, где нет четкого сословного деления, а президент одевается как какой-то торговец, может быть только варварской. Но железные дороги, телеграф и прочие достижения технического прогресса произвели на членов делегации неизгладимое впечатление.

Вскоре в Японии появились сочинения, в которых превозносился западный образ жизни. Давались даже конкретные инструкции, как быть европейцем. Так, одна из книг повествовала, как цивилизованные люди ходят в туалет: "Справлять нужду следует следующим образом. Для отправления малой нужды просто расстегните брюки. Для отправления большой нужды следует отстегнуть подтяжки спереди и сзади; надевать их снова довольно неудобно и хлопотно". Отдельно объяснялось предназначение ночного горшка, чтобы исключить повторение ошибок посольства 1860 года, когда некоторые японские дипломаты, ложась спать, использовали горшок в качестве подголовника. Но поскольку сегунат не предпринимал ничего, чтобы вывести страну из феодальной рутины, сторонники модернизации связали свои надежды с юным императором. Оставалось только свергнуть сегуна и передать всю власть наследнику Комэй.

Муцухито стал императором 3 февраля 1867 года, и в первый раз за многие века японский монарх имел на своей стороне серьезную вооруженную силу. Умный, не лишенный политической дальновидности сегун Есинобу — глава клана Токугава пытался маневрировать, но партия реформ, поддержанная самураями Сацумы и Тесю, не желала компромиссов, и уже в январе 1868 года в Японии вспыхнула гражданская война. Благодаря европейской выучке сацумской армии, войска сегуна были разгромлены, несмотря на свое трехкратное численное превосходство, и судьба сегуната была окончательно решена. Примечательно, что армией, которая сражалась под императорскими знаменами, командовал сацумский полководец Сайго Такамори — враг всего иностранного, впоследствии возглавивший самое мощное восстание самураев против модернизации.

Наконец, Есинобу окончательно отрекся от власти, и партия реформ, группировавшаяся вокруг трона Муцухито, смогла приступить к осуществлению своей программы. Реформы начались с церемонии принесения императорской клятвы, состоявшейся 14 марта 1868 года. Император, вопреки обычаю, воспрещавшему подданным его лицезреть, не отгородился от присутствующих традиционным занавесом, что уже выглядело как маленькая революция. Кроме того, Муцухито пообещал устранить "дурные обычаи прошлого", допустить подданных к управлению страной, а также объявил, что отныне "знания будут обретаться во всем мире". К тому же сам император переехал жить в Токио, как теперь стал называться Эдо, что также свидетельствовало о начале новой эпохи. В Японии была провозглашена эра Мэйдзи, то есть эра просвещенного правления. Впоследствии и самого Муцухито стало принято именовать императором Мэйдзи.

Обычно крупные реформаторы проводят свою политику с опорой на светлый образ более или менее удаленного прошлого, и японские реформаторы не стали исключением. В ход пошла идея возвращения к полумифической эпохе, предшествовавшей сегунату, когда вся полнота власти якобы принадлежала императору. По существовавшей традиции феодальные князья, которые безраздельно господствовали в своих владениях, в начале правления каждого сегуна официально "вручали" свои земли новому владыке, а тот тут же возвращал их назад, подтверждая тем самым привилегии феодалов. Однако на этот раз князей ждал сюрприз — молодой император после формальной передачи ему земель объявил их своей собственностью, опираясь на лозунг возвращения к "незамутненному прошлому" досегунской эпохи.

Поначалу, правда, князьям разрешили оставаться в своих владениях на правах наследственных губернаторов, но в 1871 году княжества были ликвидированы, а на их месте возникли префектуры, которые возглавили чиновники, находившиеся на казенном содержании. На этом борьба со старыми привилегиями не закончилась. Еще в 1870 году простолюдинам разрешили обзавестись фамилиями, что раньше разрешалось лишь самурайскому сословию, а в 1871 году и самим самураям "позволили" отказаться от двух мечей и характерной прически. Самураи роптали, но их недовольство до поры худо-бедно удавалось гасить с помощью государственных пенсий и раздачей постов в новой армии и полиции. Впрочем, лучшие места доставались выходцам из кланов Сацума и Тесю, так что самураи все же время от времени бунтовали, а после провала мятежей, как водится, совершали харакири. Но власть и не думала уступать: в 1872 году старое сословное деление и вовсе отменили, было провозглашено равенство перед законом всех жителей империи.

Одновременно правительство усердствовало на экономической ниве. В 1870 году была введена единая денежная единица — иена, привязанная к серебряному, а затем и к золотому стандарту. До того в Японии, помимо золотых и серебряных монет, имели хождение десятки разнообразных ассигнаций, которыми пользовались в отдельных княжествах, городах и областях. Теперь порядок был наведен, впрочем, инфляция еще долго не давала японцам покоя. Был решен и вопрос наполнения казны. В первые годы правления Мэйдзи основным источником финансирования правительственных мероприятий были конфискованные земли клана Токугава, налоги с которых пошли в закрома государства; после ликвидации княжеств такого рода налоговые поступления многократно выросли. Правда, налоги эти уплачивались в основном рисом, поэтому в 1873 году был введен единый денежный налог на землю в размере 3% ее стоимости, который отныне составлял порядка 80% всех доходов бюджета. Для крестьян уплата поземельного налога означала расставание с половиной урожая, но на проведение масштабных реформ денег все же не хватало, вследствие чего правительство постепенно вводило новые налоги и повышало старые. Так, появились налоги на продажу сакэ, риса, соевого масла и т. п., а также гербовый сбор. Приличные суммы приносила и табачная монополия.

Но самым успешным мероприятием стала капитализация пенсий, которые государство выплачивало бывшим князьям и самураям в том числе рисом. В 1876 году самураям была единовременно выплачена пенсия за несколько лет вперед. Причем половина суммы выдавалась наличными деньгами, половина — облигациями госзайма со ставкой 5-7% годовых. Общая сумма выплат составила порядка 173 млн иен. Лица, получившие пенсию, вкладывали ее в созданные правительством банки, а банки кредитовали правительство. Монетизация самурайских пенсий позволила казне избавиться от обременительной расходной статьи и одновременно сформировать банковский сектор, который, в свою очередь, обеспечил финансирование реформ. Одних внутренних займов, конечно, не хватало, и время от времени приходилось брать деньги за рубежом, но крупных долгов правительство не сделало, поскольку издержки реформ можно было переложить на плечи дисциплинированных и непритязательных подданных.

Особая забота была проявлена в отношении транспорта и средств связи. В 1870 году между Токио и Иокогамой, где располагалась крупная колония иностранных бизнесменов, была открыта первая в стране линия телеграфа, а через два года эти города связала и первая в Японии железная дорога. Население осваивало новшества с трудом. Некоторые, прослышав о том, что телеграф работает быстрее обычных почтовых курьеров, залезали на телеграфные столбы и привязывали письма и посылки к проводам. С поездами были свои неувязки. Иные пассажиры, привыкшие, как велит японский обычай, разуваться перед входом в жилище, снимали обувь, перед тем как зайти в вагон. Многие из них сильно расстраивались, не обнаружив ее в пункте назначения.

Не забыли и о школе. В 1872 году в Японии была создана система всеобщего образования. Все дети в возрасте от 6 до 10 лет должны были ежегодно отучиться по 32 недели. Существовали и высшие школы, обучение в которых не было обязательным, а также университеты. Из всех реформ эпохи Мэйдзи школьная оказалась одной из самых успешных: к концу XIX века в школы ходило порядка 80% японских детей — недостижимый показатель для тогдашней России, например.

Во главе всей этой кипучей деятельности стояли императорские министры, такие как Ито Хиробуми, Окубо Тосимити, Кидо Такаеси, Мори Аринори. Но и сам император в управлении был не на вторых ролях — последнее слово, так или иначе, всегда оставалось за ним. В целом же это был довольно ординарный человек, любивший послушать граммофон, посмотреть военный парад и как следует выпить. Впрочем, Муцухито имел дар внимательно выслушивать своих одаренных министров — вникнув в суть дела, он, случалось, смело принимал самые радикальные их предложения.

Эпоха перемен, как это часто бывает, вызвала серьезный кризис идентичности у японцев, которые веками считали свою страну образцом развитой цивилизации и вдруг в одночасье обнаружили всю свою отсталость. Мощный комплекс национальной неполноценности вылился в две крайности: полное отторжение всего западного и преклонение перед ним. Ненависть ко всему иностранному проявлялась в неоднократных нападениях на европейцев, имевших неосторожность попасться на глаза "истинным патриотам". Чаще всего на "варваров" нападали бывшие самураи, вооруженные мечами, и защититься от них не помогали никакие револьверы.

Но порой выступления "почвенников" приобретали более опасные масштабы. Так, в 1877 году на юге страны вспыхнуло восстание самураев под руководством Сайго Такамори — того самого, который в свое время разгромил войска последнего сегуна. Сайго Такамори собрал внушительную армию — примерно 30 тыс. самураев, но устоять против обученных на европейский лад войск императора она не смогла, и ее главнокомандующий закончил жизнь, как и полагалось самураю в таких случаях: совершил харакири. Сегодня Сайго Такамори знают главным образом по голливудскому фильму "Последний самурай", в котором лидер повстанцев изображен блестящим фехтовальщиком и ловким наездником. На самом деле он весил больше 100 килограммов и вынужден был передвигаться в носилках, поскольку его не выдерживала ни одна японская лошадь. Вместе с тем в те годы сочувствовать Такамори было принято даже при дворе, и многие жители Токио в память о нем носили одежду оливково-коричневых тонов — это были цвета клана Сайго. После восстания 1877 года самурайские выступления пошли на спад, и вскоре бросить вызов реформам было уже некому.

Подобно тому как оставшиеся не у дел самураи не знали меры в своей ненависти к реформам, "западники" порой доходили до крайности в своем стремлении походить на европейцев. К примеру, еще до ликвидации княжеств один японский ученый утверждал, что между общественными системами Японии и США наблюдается удивительное сходство, ведь в Америке есть штаты, а в Японии — полунезависимые феодальные княжества. Подобные настроения были весьма распространены, о чем свидетельствовал, например, немецкий доктор Эрвин Бельц, приехавший в Японию в 1876 году. По словам Бельца, некоторые японцы пытались убедить его, что у их страны "нет истории", и с чисто самурайской самоотверженностью восклицали: "Америка — наша мать, Франция — наш отец!" Кое-кто предлагал даже сделать английский язык государственным и скрестить японцев с европейцами для улучшения породы. При этом все они, в сущности, лишь повторяли то, что хотело слышать от них правительство. Так, министр иностранных дел Иноуэ Каору писал в докладной записке: "Как мы можем воздействовать на умы нашего 38-миллионного народа, чтобы он проникся духом смелости, научился независимости и самоуправлению? По моему мнению, единственным средством для достижения этих целей может быть только общение с европейцами, чтобы люди на собственном опыте убедились в своей неуклюжести, осознали свои недостатки, впитали в себя западную одержимость... Только так может наша империя встать вровень с западными странами".

Сферой идей вестернизация не ограничилась — вместе с внешней торговлей в Японии появились заграничные товары. Уже в 1860-х годах японцы, желавшие идти в ногу со временем, начали использовать европейский костюм или то, что они таковым считали. К примеру, один из крупнейших политиков эпохи Мэйдзи Ито Хиробуми позировал перед фотографом в европейском сюртуке, надетом поверх полувоенной тужурки со стоячим воротником, и с колониальным пробковым шлемом на голове. Простые японцы выглядели порой еще более гротескно, сочетая кимоно с английскими зонтами, американскими ботинками и шляпами-котелками. Примером для подражания в этом буме переодевания был император Мэйдзи, который появлялся на людях обычно в военном мундире европейского образца с шитьем в стиле японского традиционного узора.

В то же время некоторые японцы, познакомившись с западными обычаями, решили, что отныне о традиционной японской благовоспитанности можно забыть. Русский дипломат Григорий Де-Воллан, служивший в Японии в конце XIX века, так описывал свое путешествие на японском судне: "На пароходе несколько европейцев и целая толпа японцев, которые держат себя чрезвычайно развязно, пьют виски (whiskey), во время еды чавкают и рыгают на весь стол... Вообще надо сказать, что японец, воспитанный в старинных традициях, вежлив, деликатен и вполне культурный человек... Совсем не то с японцем, который выучился пить виски (whiskey) и считает себя уже воспринявшим европейскую цивилизацию. Он отличается грубостью, развязностью манер; придя к вам, он положит ноги на стол, считая, что это 'неглиже с отвагою' есть самый настоящий шик, и если его не остановить, то он покажет себя с самой непривлекательной стороны".

Тон бытовой вестернизации задавала высшая аристократия, которая, лишившись самурайских мечей, стремилась теперь подчеркнуть свою избранность близостью к европейской культуре. Главным центром европейской культуры стал дворец Рокумэйкан, построенный в Токио в 1883 году как место для проведения приемов и балов. Хотя Рокумэйкан должен был служить символом приобщения Японии к цивилизованному миру, светские мероприятия, проводившиеся в нем, порой производили на европейцев удручающее впечатление. Вот что писал тот же Де-Воллан об одном из японских балов: "Высокопоставленные японцы в расшитых мундирах, орденах, дамы в европейском платье,— и рядом мясник из Иокогамы с его полновесною супругою, которая у себя в Германии, вероятно, сидела за прилавком, а теперь, как представительница Европы, вращается в кругу принцев и министров... Но если на балах все-таки встречаешь многое, что вызывает улыбку, то кормление у буфета вызывает негодование. Точно это не люди хорошего общества, а какие-то дикари, которые вырывают друг у друга пищу. Тут забываются все приличия. Каждый тащит то, что может из буфета и накладывает без разбора на тарелку кусок ветчины, майонез и бланманже — и все это пожирается с большой жадностью, точно люди не ели три дня".

Япония двигалась вперед семимильными шагами, хотя удавалось далеко не все из задуманного. Так, не сбылись надежды тех, кто ждал парламентской демократии. Хотя в 1889 году в стране появилась конституция, а годом позже — парламент, партии оставались послушными трону, а пресса считала своим долгом служить правительству. Планы превращения Японии в западную страну, безусловно, провалились, зато те, кто мечтал об "изгнании варваров", могли торжествовать.

Привить японцам дух предприимчивости в англосаксонском стиле тоже не получилось, и государству пришлось активно вмешиваться в сферу частного бизнеса. Одним из главных предметов японского экспорта был шелк-сырец, и поначалу торговля шелком велась на принципах свободного предпринимательства. Но частные торговцы стали отправлять в Европу некачественный продукт, и власть в 1885 году организовала гильдию шелкоторговцев, чью деятельность поставила под свой контроль.

То же произошло с экспортом чая. Как писали чиновники министерства торговли и земледелия, начиная с 1879 года "для удовлетворения все возрастающего спроса многие купцы стали продавать фальсифицированный чай. Это привело к неизбежному результату: цена на чай упала, и чаеторговцы погубили свою репутацию". Правительство вновь приняло меры — создало в 1883 году чайный синдикат, куда вошли наиболее крупные предприниматели в этой сфере.

Вместе с тем власть помогала молодому японскому бизнесу встать на ноги. Так, еще в 1872 году чиновники, побывавшие в Европе, привезли на родину новые технологии разведения шелковичного червя. Немедленно были созданы государственные лаборатории по их изучению, а многочисленные японские шелководы получили доступ к научным материалам, которые регулярно публиковались исследователями. Также при министерстве торговли и земледелия создавались опытные фермы, где разрабатывались передовые методы ведения сельского хозяйства.

Что касается промышленности, то ее пришлось налаживать с нуля. Государство неустанно строило образцовые заводы, проводило своими силами экспертизу их рентабельности, а после передавало их в частные руки за умеренную плату. Например, металлургия создавалась исключительно на казенные средства, поскольку частные предприниматели не хотели заниматься этим неизвестным им, капиталоемким и технологически сложным делом.

Под государственным контролем японская промышленность крепла год от года, промышленные товары занимали все большую долю в экспорте. Торговый оборот тоже постоянно увеличивался. Если в 1897 году он составлял £30 млн, то через шесть лет достиг £60 млн. Однако быстрый успех нес в себе зерна будущих проблем. Во-первых, предприниматели, привыкшие к государственному покровительству, не слишком заботились о качестве товаров, что вело к снижению их конкурентоспособности. Во-вторых, правительство, развивая страну по собственному усмотрению, основывало производства, которые не были обеспечены ни сырьем, ни рынком сбыта, вроде той же металлургии. Как следствие, Японии, чтобы сохранить промышленность, пришлось со временем перейти к завоевательным войнам, которые и привели ее к краху в 1945 году.

Как бы то ни было, в конце XIX века страна чувствовала себя все более уверенно, и потому элита укреплялась во мнении, что империи давно пора переходить от обороны к наступлению. Чем больше плодов приносило японцам западничество, тем большее отторжение оно вызывало. Экономические успехи страны приводили многих к мысли, что Япония больше не нуждается в учителях и, пожалуй, сама может поучить других. В начале ХХ века один японский журнал писал: "Миссия наша — цивилизовать Европу, перестроить по-своему ее нравственные начала и ее религиозную жизнь: Европа глубоко развращена... Какой контраст представляет Япония с ее простотою, умеренностью, бескорыстием, честностью и героизмом!"

Впрочем, для начала решили цивилизовать Китай. В 1894-1895 годах Япония начала военные действия против Китая и Кореи и быстро добилась полного успеха. Успех, как это часто потом бывало в военной истории страны, был закреплен зверской резней в отбитом у китайцев Порт-Артуре. По мирному договору Япония получила от Китая остров Формоза (Тайвань) и Ляодунский полуостров с Порт-Артуром, но вскоре от Ляодуна пришлось отказаться под давлением мировых держав.

Потом настал черед России, имевшей определенные виды на Корею и Ляодунский полуостров, которые Япония уже считала однажды завоеванными. Русско-японская война показала, что Япония обладает превосходными армией и военным флотом,— Россия потерпела ряд болезненных поражений. После победы над великой европейской державой Япония могла считать задачу прорыва в цивилизованный мир полностью выполненной. Японцы больше не стыдились своей культуры и своей истории, а были скорее склонны считать себя расой господ. Впрочем, до войны за создание "сферы сопроцветания Великой Восточной Азии" было еще далеко, и император Мэйдзи до нее не дожил.

Летом 1912 года стареющий император почувствовал себя плохо и вскоре впал в кому. Тут-то и оказалось, что реформы были не столь глубоки, как многие думали. Дворцовый этикет запрещал врачам дотрагиваться до священного императорского тела, а доктора и профессиональные медсестры, у которых не было придворных рангов, и вовсе не могли попасть во дворец, так что об уколах и даже о сколько-нибудь серьезном обследовании не могло быть и речи. 29 июля 1912 года император скончался, оставив после себя страну, прыгнувшую из средневековья в современность.