ЭТО НЕ КРИЗИС ЖИЗНИ, ЭТО КРИЗИС ВЗГЛЯДА НА ЖИЗНЬ

Три наивных вопроса:что происходит? кто виноват? что делать?

За криками не слышно истины

Происходящее сегодня в России — не кризис жизни, а кризис нашего к ней отношения.

...Отечественный middle class (что бы за этим понятием ни скрывалось, для простоты отнесем к нему читателя «Огонька» как потребителя «глянцевого издания», и долой ссылки про доход «у нас» и «у них», ибо класс относителен, а не абсолютен) — так вот, отечественный средний класс, произросший из советской интеллигенции на подкормке рыночного дохода и неизбежно связанного с ним потребительства, несомненно оценит красоту постулата.

Чем не горжусь, ибо постулат очевиден.

Фишка в другом. Признавая очевидность формулы, трудно признать неизбежность ее применения к себе.

Интеллигентская пуповина отнюдь не нить Ариадны. Приветствуя свободный рынок и либеральные нравы, легко согласиться, что за свободу надо платить. Куда труднее расплачиваться наличностью быта и бытия.

Так, мой добрый приятель, работоголик и умница, врубающийся легко в игру на какой-то там бирже и, к слову сказать, все еще прослаивающий сухую цифирь уместной цитатой из Мандельштама, второй день звонит мне и говорит, что, вот, он почти накопил на квартиру. И все потерял. А у него уже был дизайнер и план. Где мебель будет стоять. И вот. Цветочная разбилась ваза и выплеснула свой хрусталь. «Ты понимаешь, — твердит он, — мы только-только начали жить. Я еще отвоюю чуть-чуть, если доллар остановится на десяти. Мне хана, если дальше провалится рубль».

В голосе его — все отчаянье мира.

Между его звонком и этой записью рубль упал до двенадцати за доллар. Возможно, сейчас он упал до двадцати или ста.

Я говорю в ответ, что если б хана была производной от курса, она постучала бы в дверь в 91-м. Он слушает, но не слышит.

«Мы ж только-только начали жить!» — это крик всей Москвы и большей части страны, что бы там ни говорил Зюганов о деревенских детях, с голодухи жрущих комбикорм (спиться нужно с круга, чтобы, живя на земле, не обеспечить ребенка едой).

Наше умение слушать — это от давних, от интеллигентских времен.

Наше неумение слышать — от непереваренной идеологии западного middle class, оценивающего в условиях стабильности успех по долларовому эквиваленту.

Мы стали большими мальчиками и девочками. Наш кризис — сродни «их» кризисам, когда первый канал (не бывший еще ОРТ) показывал прилично одетых людей на фоне красивых витрин, говоря, что эти приличные люди в отчаянье кончают с собой, ломают двери кредитных учреждений и не знают, ради чего теперь жить.

Мы не верили комментарию, привычно перебрасываясь словами в кухонном кругу: мол, их кризис у нас называется бешенством с жира.

Признаем теперь, что комментатор был прав.

Наш кризис — кризис сытых людей, накопивших подкожный слой, что бы ни говорил Жириновский о... (впрочем, я повторяюсь).

На днях в Петербурге, в магазине сети «Мойдодыр» (недорогая техника для кухни, «Ardo» и «Ariston» — названия нам пока еще кое-что говорят) две тетки в годах с лицами, выдающими стаж в совпрофе, напирали на продавца, тыча пальцем в выросший двукратно ценник). «При коммунистах, — шли они тучей, — за это бы вас посадили». «Что ж вы волнуетесь, — был разумный ответ, — скоро ваша возьмет, и вам опять будет посудомойка задешево».

Взгляд на жизнь зависит от точки зрения. Кризис взгляда — от точки зрения, не соответствующей обстоятельствам. Чтобы выжить и жить в новых обстоятельствах, точку зрения надо сменить.

Наш middle class, выросший... (да, я опять за свое), теоретически готов признать, что взгляд на жизнь сквозь призму накопления благ сегодня мешает, как Петьке из анекдота мешало плыть через реку Урал привязанное к ноге пианино. Скорбеть о невозможности копить на поездку в Турцию или Тунис, о невозможности за хорошую работу получать хорошие деньги, о невозможности покупать в киоске красивый журнал «Salon» и, тем паче, по канону журнала делать ремонт — это значит загнать себя в головную боль, в отчаянье или, хуже, в поиск глазом толпы, идущей громить либо Кремль, либо Думу: то есть в любом случае в тупик.

Но признать это средний класс готов только теоретически.

О размере потерь так мазохистски приятно думать. Их возможно пересчитать, перевести на метры и доллары и, раз так, всучить виновнику иск. Мы как дети, протратившие на мороженое семейные деньги, а теперь винящие взрослого в недоданном уроке.

Тут, мне кажется, в интересах даже не жизни, а выживания (ибо отчаянье выживанию не способствует) нам следует произвести с собой некую операцию. Чтобы сдвинуться с мертвой точки (пусть и зрения), мы должны предъявить иск себе. Признать личную вину в том, что случилось. Хотя бы в том, что, кинувшись потреблять, не создали гарантий собственной безопасности. Middle class не породил даже идеологии самовоспроизводства. Мы не создали структуры, движения, партии, способной нас защитить и встать у руля. Потому нас так пугает лицо Зюганова на полполосы «Коммерсанта» с характерным выражением дуче. Зюганов — отнюдь не выразитель взглядов убогих и бедных, как бы в том ни уверял Явлинский. Зюганов — лицо структуры, которая сохранила себя, мало заботясь о деньгах, в то время как деньгами были заняты мы.

Осознание вины сегодня — это не метафизический (и интеллигентски бессмысленный), а чисто практический акт, который поможет отвязать наш рояль и не жалеть об этом: очевидно, что музыка внутри человека, а инструмент мы закажем потом.

Профессия мне позволяет в дни кризиса общаться и с Зюгановым, и с Явлинским, и с Рыжковым (который «маленький» и НДР). Ни один из них не признал своей вины в происходящем, и, уверен, доведись мне пополнить этот гербарий Лебедем или Лужковым, — результат был бы тот же. Непризнание вины непрактично, что и подтверждает коллапс государства.

Признав вину, легко отказаться от поиска утешений в материальном.

Между тем сделать практический вывод из сказанного и нащупать твердый камушек дрожащей ногой (обутой пока еще в Lloyd или Le Monti) российскому среднему классу куда легче, чем его западному собрату. Именно потому, что он молод, слаб и сохраняет в себе все черты родителя-интеллигента.

Советская интеллигенция прожила на полвека дольше зарубежной как раз оттого, что власть оградила ее от матблаг и соблазнов. И достойно себе прожила, и даже пронесла нравственную идею, которую, вообще-то, в других странах ей не очень и доверяли. Кухонные посиделки, книжные шкафы и никем не организованный поход в Эрмитаж были жизнью. Причем самой комфортной по тем умеренно людоедским временам.

Вчера еще можно было хмыкать над вечнотекущими кранами в квартирах книжных червей. Сегодня придется признать, что этих червей смена эпох ласково обойдет. Нынешний кризис перелопатит Москву, вихрем пройдется по ее сверкающему царству, сея панику и темноту, в то время как в Петербурге будут жить своим золотым сном, который в силу разницы в доходах не очень потревожили устанавливаемые в расселенных коммуналках золоченые унитазы.

Жизнь души, как ни выспренне это звучит, может сегодня оказаться практичным спасением (коль к ней не утерян навык). А в гробу, господа, карманов нет. Как это ни печально.

Впрочем, интеллигентское прошлое — не единственная опора среднего класса сегодня. Следует озаботиться и выживанием. За пятилетие своего существования наш middle class познал не только западный стиль потребления, но и производства. Сегодняшний среднестатистический работоспособный россиянин куда профессиональнее советского человека, чем бы он ни занимался.

Советская интеллигенция никогда не могла решить вопрос об отношении к власти, ибо профессионально была несостоятельна. Массовое вязание кофточек или чтение книг на работе — лучшее тому подтверждение. Интеллигенция умела лишь жить, но не работать (не это ли, кстати, и сгубило тогдашний строй?).

Для профессионала вопрос об отношениях с властью часто вообще не стоит: с чьей бы обложки лицо она ни имела, профессионалы будут потребны всегда.

Профессиональный навык, умение работать — тот бумажник в кармане преждевременно надетого пиджака, который следует оставить, возвращая пиджак. Он позволит не бороться с властью, не выслуживаться перед ней, а попросту работать, не очень обращая внимание на нее.

Последнее важно, поскольку соблазн довериться государству есть всегда, несмотря на зачитанного еще в студенчестве Джиласа.

Государству верить нельзя. Оно обманывало, обманывает и будет обманывать, с завидным аппетитом пожирая (и воспроизводя) самое себя, и вы легко признаете это, вписав в бесконечную ленту государственного меню что, условно говоря, Сосковца, что Чубайса.

Попробую подытожить.

Цель жизни сегодня — не квартира и не счет текущий, и даже не попытка вытащить остатки его из лопнувшего банка, а личная жизнь, если угодно — семья: то место, где мы наверняка можем друг другу помочь. Способ жизни — профессионализм (пусть даже профессию и придется менять, но этому мы научились).

Материальное сегодня часто тянет на дно (и подержанный «Жигуленок» защитит куда лучше безнадежного «Мерседеса»). А от страданий по некупленному избавит признание вины: как известно, самая малая плата за грех — та, которую можно внести материально.

Ну, и совсем очевидное: от политических и государственных игр следует держаться подальше, и государство, не волнуйтесь, не доберется до вас. Ему и своих предостаточно.

Если же все это не убедило, то, ей-богу, найдите деньжат, купите билет до Питера и поживите в городе, который примет вас и нищим, тем паче что и недвижимость там дешевле московской. А если не уехать никак, то хотя бы вспомните, как рыдали на «Рокко» или «Амаркорде», Висконти или Тавиани, и признайте наконец, что потрескавшаяся штукатурка на стенах бедных квартир и, знаете, облупленные никелированные шишечки на спинках железных кроватей — никакой не символический факт, а просто свидетельство того, что глубина жизни, как и сила любви, ее смысл и боль (простите выспренность), ничуть не зависят от стоимости декорации.

Признайте это ради себя самих хотя бы на несколько лет. А потом все понемногу изменится, и мы осознаем и этот и другие уроки, и вы со снисходительной улыбкой победителя забросите сегодняшний номер журнала туда, где пылится номер старого, коротичевского, «Огонька» — на дальнюю полку свежепостроенной дачи.

Фото REUTER