ВАСИЛИЙ АКСЕНОВ: МОЙ КАЙФ
Есть такая довольно известная фотография Плотникова: авторы «Метрополя» и их друзья в мастерской Бориса Мессерера. Все молодые, красивые, счастливые — трудно поверить, что нам уже перекрывают кислород. Когда я уже в эмиграции показал снимок американцам — вот, дескать, наша компания — они говорят: «Это где, в Вашингтоне?» «Да нет, в Москве». — «Не может быть!» И правда, трудно поверить, что в России, стране поросячьего ненастья, собрались вдруг сразу столько жизнерадостных людей...
Одна из культовых, как сейчас говорят, книжек для людей моей генерации — «Праздник, который всегда с тобой» Хемингуэя. Заглавие переведено очень вольно. «A moveable feast» — это буквально «передвижной праздник». Движущийся во времени и в пространстве. Ощущение жизни — праздника, даже карнавала у нашего поколения продолжалось довольно долго. И со всеми элементами карнавала. Вплоть до похмелья. Отталкиваясь от имени собственного романа «Ожог», я склонен называть это поколение не «потерянным», а обожженным. Какой-то ожог там был изначально. Сродни ожогу первой любви, что ли...
Часто называют нас еще «поколением диссидентов» — и опять натяжка. Диссидентство — партия, со своими догмами и строгой дисциплиной. Со своими этическими установками. Наши разногласия с властью были не этического, а эстетического порядка. Явного врага, в лице тех же диссидентов, власть по-своему любила. А вон тот, который ее вообще игнорирует, живя просто в кайф, а не в силу догм, — о, этого власть панически боится!
Самый праздничный человек нашей генерации Окуджава говорил: «Хорошего в жизни очень мало». Он был чаще всего печален, но сколько же радости было вокруг него! Когда говорят, что он отражал настроение времени, я спорю: не отражал — создавал.
Каждый год я приезжаю в Россию в конце мая и провожу здесь почти все лето, забывая, что я учитель, профессор. Я веду себя как стопроцентный романист, хотя очень мало в эти месяцы пишу. Я нахожусь внутри сюжета под названием «A moveable feast» — перемещаясь по России, пересекая ее границы и возвращаясь в них, открывая для себя то, чего вот в этой точке еще год назад не было.
В прошлом году оказался на Вологодчине. Захолустное село. Руины церкви, купола, будто сатаной изжеванные. Из развалин МТС выползли три парня-красавца, пьяные с утра. На главной улице — сельпо. Ну что такое сельпо? Это грязь. Вонь. И отсутствие продуктов. Я туда вошел — и застыл в изумлении. Там было чисто, светло. И масса съестных припасов. У прилавка несколько женщин чего-то ждут, но на очередь не похоже. Я спросил: «Чего вы ждете?» «Хлеба», — отвечают. «Вот же, — говорю, — хлеб. Пять сортов». Нет, смеются, мы ждем... калашовского, что ли... То есть особенного, прямо из пекарни!.. Или старинный городок Мышкин в Ярославской губернии, где я впервые побывал году в 65-м. Я тогда все удивлялся, как они там вообще живут. А сейчас... Музеи, исторический центр, замощенный брусчаткой. Правда, подошел ко мне мужик с сумкой: «Зонтик не купите?» — открыл свою сумку, а там штук сто зонтиков, ему, видимо, зарплату зонтиками выдали... Или Самара — с 93-го, когда впервые туда заехал, она просто расцвела. Бывший город секретных заводов открылся всему миру: фестивали, гастроли. Пустынная и убогая набережная, где стояли два сгоревших ларька (кооператоры вели между собой войну), — даже не знаю, с чем ее сейчас можно сравнить. С Калифорнией. С Ниццей. Оказывается, целую зиму за эти 14 километров набережной воевали не наши злосчастные кооператоры, а «Кока-кола» с «Пепси-колой». «Пепси» победила, но и «Коке» оставила местечко на волжском берегу. Ряды кафе, столики под цветными зонтиками, за ними сидят нарядные самарцы, пьют вкусные лимонады и пивы, хрустят чипсами, танцуют...
Сравнивать московскую жизнь с жизнью в провинции — глупо. Если взять Оклахому — там еще больший контраст с Нью-Йорком. Провинция всегда и везде провинция, иначе бы ее нравы не стали в литературе одной из вечных тем. Сравнивать провинцию не со столицей надо, а с тем, какой она была вчера.
Что же, спрашивается, шахтеры, сидящие у Белого дома, — это безнадежные маргиналы, продукт уходящей эпохи? Нет, если бы они были «продуктами», не посмели бы там сидеть. Боялись бы. Они — тоже люди нового времени: вышли и требуют. Не чужого — своего. С гораздо большим удовольствием сидели бы под цветным грибком, любуясь на виды природы и потягивая холодное пивко. Маргиналами делает людей не время, а другие люди. Но я не склонен искать виноватых в этих наших безобразиях среди банкиров или интеллигенции. Виновата наша совковая выучка. Русский мужик — он циничный. Залезьте в деревню, где долларами не пахнет, где петухи поют и течение хрустальных вод — ого, какие типы! Тепленькими сажай в политбюро...
Почему так? Да потому, что во всей нашей тысячелетней истории было всего-навсего 56 лет осмысленного движения всех к общему благоденствию — с отмены крепостного права до Октябрьской революции. Вспомните: когда начался нэп, писателям и художникам, придушенным на время военного коммунизма, ненадолго дали опять подышать — и сразу румянец пошел... потом опять воздух перекрыли — и унылая советская культура пошла. У Бахтина есть замечание: роман — детище базара. Это правда. Широкий выбор на базаре — и появляется новый товар. Покупайте и балдейте. Нам полезно понять: ситуация нэпа против нынешней — жалкая карикатура. Сегодня воздух идет мощным потоком. Просто дыхалка еще нормально не заработала. Не наелись — потому и не до стиля. Не найден пока Россией новый сладостный стиль. Но его ищут все — и шахтеры, и банкиры. Увы, меньше всего — молодежь. Это не стариковское брюзжанье — просто в их стиле жизни мало именно игры, праздника. Они, с их псевдоблатным языком и почти повальным презрением к высокой культуре, напоминают мне послевоенную шпану. У тех были финки и фальшивые «фиксы» на зубах — у этих златая цепь на шее и пальцы рогаткой. Ну, бог даст, появятся какие-то новые русские стиляги. Носители этого самого «Нового сладостного стиля». Так называется мой последний роман — лучшее, что я написал. Критики упрекают меня сегодня в мрачноватости — да прочтите эту книжку: там сплошной карнавал, «Затоваренная бочкотара» против нее детский лепет. Наверное, потому, что я сегодня лучше знаю цену праздника.
Совсем не тоскую по советским временам, вот уж нет. Сказать тогда: «В жизни есть место празднику», — все равно что сказать: «В жизни есть место подвигу». Был в тех праздниках горький привкус.
...Едва ли не главный праздник в моей жизни — это когда я в 76-м году повез мою маму, Евгению Семеновну Гинзбург, в Париж, который она с детства обожала — и в котором ни разу не была. Да она вообще, кроме Колымы, мало где побывала.
Она была уже очень больна, каждый день облучения в онкологической клинике. И мне в голову пришла мысль: свозить ее во Францию, показать хорошим врачам. Она возмутилась: «Перестань болтать глупости! Кто нас пустит!» Но вот выпустили. Забавно, что помог нам один из мастодонтов Совдепа, редактор «Литгазеты» Чаковский. Он встретил меня в коридоре: «Это правда? Вы уезжаете?» «Да не думаю даже, — говорю. — Хочу маму показать врачам». Чаковский затащил меня к себе в кабинет, шепотом воскликнул: «Мать — это святое!» и выправил нам командировку.
И начался карнавал. Ей выдали гонорар за «Крутой маршрут», очень приличный, она ходила по магазинам и покупала подарки родственникам, друзьям и своим лагерным товаркам, по длиннющему списку, повторяя с улыбкой: «Никогда не думала, что такое наслаждение — тратить деньги!» Потом дали прием в Парижской мэрии, Ионеско, Натали Саррот, весь цвет, в общем, — и она главная героиня. Войдя во вкус, как-то вечером сказала: «Давай на юг поедем!» — будто бы речь шла о Ялте или Коктебеле, и я назавтра купил подержанное авто, и мы покатили в Ниццу. Туда ей позвонил Генрих Бёлль, позвал в гости — мы через Бельгию рванули к нему в Кёльн...
Короче, это был сказочный подарок ей под конец жизни — подарок судьбы, такой, казалось бы, однозначно трагической и беспросветной. Лишь изредка периоды ровного веселья прерывались мрачными минутами: она вспоминала, что надо возвращаться в Москву. А там — слякоть, больница... И еще она страшно боялась, что придут с обыском, за второй частью «Крутого маршрута»: «Я этого не переживу». Этого ей судьба, спасибо, не послала. Мама ушла из жизни в праздничном настроении.
Я вспоминаю нашу поездку, ее тревожные слова — и то, как легко рассеивалась тревога и ожидание скорой смерти — отчего? От какой-нибудь мелочи... От какого-нибудь утреннего кофе с круассанчиком на набережной, на которую так похожа сегодня набережная Самары.
На фото:
Мы не «потерянное поколение». Мы — поколение, всю жизнь ищущее потерянный праздник. И, ей-богу, умеющее его находить...
Фото В. Плотникова