Выставка

Номер 010 от 14-03-2000 Полоса 050

 Искусство требовать жертв

       Первая большая музейная выставка 2000 года, открывшаяся в Дюссельдорфе, посвящена теме "искусство и деньги". Одни считают, что эти слова неприлично ставить рядом; другие — что они неплохо уживаются на практическом уровне. А третьи, циничные люди эпохи постмодерна, уверены, что это просто одно и то же.

       Если бы амбициозная международная выставка могла состояться в конце, скажем, Х века, она была называлась "искусство и религия": искусства вне культа попросту не существовало. И в конце XVIII, и в конце XIX веков универсальная тема звучала уже иначе — "искусство и стиль". Тогда казалось, что искусство навсегда разорвало связь с религией и занялось своими собственными, чисто эстетическими проблемами. Некоторые до сих пор хотели бы видеть искусство "чистым" и рассматривать его в категории стиля (тех, кто ищет в нем икону божественного, уже практически не осталось). Но в конце ХХ века главные выставки посвящены искусству "грязному" — искусству как экономической системе производства и обмена знаков. Сюжет времени — "искусство и деньги".
       Это не только мотив денег в искусстве (хотя тут можно вспомнить многое, от Данаи с ее золотым дождем до "Динария кесаря", от которого отказался Христос) или произведения искусства на денежных купюрах (хотя и здесь примеров множество). И это не традиционный, антикварного типа, художественный рынок, в котором и произведение искусства, и пачка денег неоспоримо материальны. Скорее это общий принцип, лежащий в основе и искусства, и денег: представление неких ценностей (материальных или духовных) в виде условных знаков, а затем — система циркуляции этих знаков, где художественные конвертируются в денежные и обратно. И это принцип эпохи нематериальности и виртуальности.
       Современное искусство знает о своем родстве с деньгами и относится к ним с восторгом, смешанным с завистью,— как к удачливому родственнику. В австрийском городе Линце сейчас развернут проект под названием "Социальная машина Деньги", участники которого пытаются создать (или добыть, что проще) нечто конкурентоспособное по отношению к деньгам, то есть чаще всего — сами деньги. Илья Кабаков отчеканил собственную монету (с изображением мухи), а немецкая художница Сюзанна Бош решила собрать со всех жителей Германии по пфеннигу (что может принести ей в итоге миллион долларов). Во всем мире сейчас художники не просто мечтают о деньгах, но интенсивно думают о них; в нашей стране выставочные проекты на эту тему тоже не редкость (галерист Марат Гельман в Москве и куратор Марина Колдобская в Петербурге — авторы двух из них).
       От всего этого, правда, веет некоторой истерикой. То это шапкозакидательство: художник хочет делать деньги, не отрываясь от искусства, и создает контору по оказанию каких-нибудь странных услуг населению вроде чесания пяток (у нас распространено мало). То это пораженчество: художник становится в ироническую позу нищего и нахлебника общества (у нас распространено очень: художник Александр Шабуров, например, попросил у фонда Сороса денег на то, чтобы вставить новые зубы, обязуясь превратить этот процесс в перформанс, что и сделал). В целом большинству художников кажется, что спор с деньгами искусство проиграло, и остается только сдаться на милость победителя.
       
       Примечательно, что первая большая музейная выставка 2000 года посвящена как раз взаимоотношениям искусства и денег. Блестящая и фундаментальная работа известного немецкого куратора Юргена Хартена, показанная в Кунстхалле Дюссельдорфа, называется "Пятый элемент — деньги или искусство" и затрагивает буквально все темы, важные для древности, классики и модернизма: ритуал и символ, золото и мусор, подлинники и подделки. Начинается она с "Музея сверхценностей", купол которого (в виде системы поворачивающихся зеркал) создан московским архитектором и художником Юрием Аввакумовым. Этот купол цитирует постройку конца XVIII века — Английский банк в Лондоне, автор которой, сэр Джон Соун, был еще и коллекционером, собирая нечто по тем временам странное: смесь из древностей, современного искусства и личных сувениров. Столь же произвольно в "Музее сверхценностей" сопоставлены образы богов, смерти и судьбы в искусстве всех времен и народов — от римской богини Фортуны до объекта в виде человеческого мозга, оклеенного долларовыми банкнотами (работа Роберта Морриса 1960-х годов). Отсылка к концу XVIII века не случайна — ведь именно тогда возникло все "современное": музеи, банки, биржи, художественные аукционы и эстетическая теория Канта.
       За "Музеем сверхценностей" следует "Валютный кабинет", где представлены настоящие деньги (монеты, между прочим, были первыми в мире произведениями тиражной скульптуры) и псевдоденьги, придуманные и нарисованные художниками. Марсель Дюшан, например, в 1919 году выписал одному дантисту (опять зубы!) чек на $115, стилизованный под старину (а потом выкупил его у него назад). Раздел "В мастерской капитала" представляет известнейших художников ХХ века, которые учились искусству у экономики (как Энди Уорхол, который изобрел понятие "бизнес-арт") или учили экономику искусству (как Йозеф Бойс, который считал творчество главной финансовой ценностью). Наконец, раздел "TM (trademark)" представляет художников, которые продают себя в качестве брэнда,— тут и парочка "живых скульптур" Гилберт и Джордж, и псевдоакционерное общество "Ингольд Эрлайнз", и транснациональное государство "Neue Slovenische Kunst", раздающее свои паспорта и визы. В самом деле, в век виртуального рынка многое в нашей жизни совершенно нематериально, и многое мы покупаем только ради символических, а не практических ценностей; так что между искусством и не-искусством разницы почти никакой.
       
       Итак, художник теперь менеджер, искусство — экономическая деятельность. Как радостно пишут многие современные философы, мир превращается в огромную рыночную площадь, где обмениваются знаки различных культур — как сакральные, так и концептуальные. Но Хартен справедливо возражает (в изданной к его выставке энциклопедии денег), что эта идеалистическая картина всеобщей встречи напоминает социалистические фестивали молодежи и студентов — и так же далека от реальности, особенно если вспомнить, что различные культуры все чаще поливают друг друга проклятиями, а то и бомбами. Бесконечный обмен — это утопия. И, как считает Хартен, искусству в этой утопии уготована роль ограничителя.
       Дело в том, что если произведение есть только звено в цепи обмениваемых ценностей, то оно само по себе ничего не значит,— проще говоря, будет перепродано. Но если оно само понимается как безусловная ценность, если оно делится на деньги не без остатка, то этот процесс останавливается — коллекционер оставляет вещь у себя, и череда обменов прекращается. Тем самым он совершает не приобретение, а жертву: он жертвует будущими покупками ради одной. Еще больше жертвует меценат: он частично отказывается от покупательной способности, не приобретая вообще ничего. Точнее, совершая жертву, он приобретает ни с чем не соизмеримое моральное сокровище и даже священную величину.
       Ничего подобного не предлагает современная концепция спонсорства, манящая коммерсанта разве что иллюзорным престижем и предполагаемой рекламной выгодой. Все это, как правило, оказывается фикцией или, во всяком случае, надежд на миллионы не оправдывает. Если искусство будет продолжать этот обман спонсоров и самообман, будет продолжать делать вид, что оно и правда отрасль экономики, оно погибнет — и уже гибнет на глазах, потому что реальный бизнес многократно эффективнее и делает искусство слабым и ненужным.
       Но у искусства все еще есть другая возможность. Искусство функционирует как противовес экономике, как камень, о который она спотыкается и тогда замечает его. Потому что в искусстве имеется культовый, сакральный остаток, в нем есть ценности, не измеримые в деньгах,— на очередном рубеже веков оно вспомнило об этом и, возможно, это его спасет. Мусор, ненужные вещи, частные фотографии, какие-то непрактичные стальные кубы, страдающее тело самого художника — все это не просто типичные сегодняшние произведения искусства, но жертвы, которые приносит наша цивилизация за свою прагматичность. Недаром среди недавних больших выставок так много таких, что посвящены теме священного, чудесного, небесного и возвышенного. Возможно, главной темой следующего века опять станет "искусство и религия". Точнее, "искусство как религия": все встанет на свои места, и факт, о котором уже сегодня догадываются многие (что современное искусство есть не что иное как секта со своими пророками и последователями), станет наконец достоянием гласности.
       
ЕКАТЕРИНА ДЕГОТЬ
       
       Если искусство будет продолжать делать вид, что оно и правда отрасль экономики, оно погибнет, потому что реальный бизнес многократно эффективнее и делает искусство слабым и ненужным