Дворцовый поворот

В Музее русского импрессионизма открылась выставка «Время музейных поэтов. Вадим Знаменов и его Петергоф». Подготовленная совместно с Государственным музеем-заповедником «Петергоф», она рассказывает о человеке, возглавлявшем Петергоф более 30 лет и, можно сказать, возродившем его из пепла. А заодно доказавшем, что в любой самой грандиозной истории важен личный, человеческий аспект. Рассказывает Ксения Воротынцева.

Вадим Знаменов (1936–2020) — культовая фигура для Петербурга, почти неизвестная за его пределами. Хотя он принадлежал плеяде легендарных музейных директоров — вроде Ирины Антоновой из Пушкинского или Алисы Аксеновой, руководившей Владимиро-Суздальским музеем-заповедником. Обе просидели в директорском кресле около полувека и сумели вывести институции на новую орбиту: ГМИИ обрел международную славу, Владимиро-Суздальский музей засиял Золотым кольцом. Впрочем, перед Знаменовым стояла задача посложнее. Петергоф был разграблен и сожжен во время войны: от коллекции уцелело 20%. И речь шла не о новых достижениях, а об элементарном выживании. Как говорил сам Знаменов, начинать нужно было с нуля. Восстанавливать дворцы и парки, по крупицам собирать утраченные экспонаты: искать в других учреждениях, комиссионных магазинах, возвращать из-за границы. Отмахиваться от скептиков, утверждавших, что разрушенные памятники уже не спасти. И все 55 лет, что Знаменов проработал в Петергофе (более 30 из них как директор), он успешно справлялся с этими задачами.

Секрет в том, что Знаменов не был чиновником — хотя, конечно, умел говорить с бюрократами на одном языке. К розыску экспонатов он относился азартно, почти как к авантюре — что роднит его с Василием Пушкаревым, легендарным директором Русского музея, спасавшим иконы и Малевича с Кандинским, несмотря на все запреты. Или с Томасом Ховингом (Музей Метрополитен), ловко обходившим закон, чтобы достать редкую вещь вроде нелегально выкопанной в Италии древнегреческой вазы, которую, правда, в 2008 году пришлось вернуть на родину. И если Ховингу и Пушкареву посвящены книги — Знаменову в этом смысле повезло меньше. Нынешняя выставка (кураторы — Александр Белоусов, Сергей Бондарев и Анастасия Винокурова) вместе с выпущенным к ней альбомом-каталогом стала первым шагом в этом направлении.

Знаменов был визионером и мечтателем, даже поэтом. Современные директора нередко засушены отчетностью, а он, несмотря на все трудности — от давления чиновников до отсутствия средств, упрямо творил свой Петергоф.

И не только о Знаменове, но и о художниках-мирискусниках, испытывавших к Петергофу особые чувства.

Правда, немного блеска и ампирных завитушек в экспозиции все же есть. Первая часть посвящена находкам Знаменова вроде роскошных часов французского мастера Пьера-Филиппа Томира, обнаруженных в кабинете директора ресторана «Москва»: после долгих уговоров их отдали Петергофу. Или изваянного Клодом Мишелем «Плачущего сатира», найденного в гостинице «Астория». Здесь же черепки бело-голубой расписной голландской плитки, когда-то украшавшей дворец Монплезир: напоминание о том, в каком состоянии достался Знаменову Петергоф. А еще — обычные двери, покрашенные белой краской: Знаменов открывал их, чтобы зайти в парадные залы Большого петергофского дворца. И совсем уж неожиданное — рожица, напоминающая героев мультфильма «Шайбу! Шайбу!»: невинную шалость реставраторов обнаружили под одной из работ.

Во втором разделе — работы мирискусников и авторов их круга: от Александра Бенуа и его сына Николая, Зинаиды Серебряковой, Мстислава Добужинского до Натана Альтмана и Бориса Григорьева. Здесь же — фарфоровые статуэтки Константина Сомова и удивительные игральные карты: с портретами Лины Кавальери и Клео де Мерод. Это тоже отсылка к Знаменову, точнее, к созданным им музеям в Петергофе: Музею семьи Бенуа, Музею коллекционеров и Музею игральных карт. Карточные игры как вид досуга уважали представители царской фамилии, так что получился оммаж быту тех времен. Коллекционеры отмечены Знаменовым по другой причине: в советское время они спасали от забвения художников, оказавшихся в опале,— тех же мирискусников, причем на свой страх и риск. И передавали свои сокровища в Петергоф — благодаря дружбе со Знаменовым. Наконец, художники начала XX века — прежде всего Бенуа — были кровно связаны с Петергофом. В частности, у Александра Бенуа, проводившего здесь ребенком летние месяцы, в изображениях дворцов и фонтанов сквозят ностальгические ноты. И в этой хрупкой графике — как и в галантных сценах Сомова и даже в детской карикатуре Николая Бенуа на Дягилева и Грабаря — много наивного и мечтательного. А заодно очищающего миф о Петергофе — да и о Петербурге в целом — от налета привычного пафоса.