О Гагарине и о себе

Придя в себя в больничной палате через неделю после зверского избиения, Олег Кашин задумался, отличается ли он чем-то от Юрия Гагарина — и если да, то чем.

Незнакомый мужчина в белом халате сделал инстинктивный шаг в сторону, и моя рука, протянутая к его нагрудному карману, похватав воздух, снова свалилась на матрас.

— Чего он хочет? — спросил мужчина, ощупывая карман.

— Ручку, наверное,— предположил женский голос, и эта женщина, которую я не видел, была права: ручка, конечно, мне была нужна ручка. Синяя гелевая ручка из нагрудного кармана белого халата того мужчины.

— Писатель,— уважительно сказал мужчина с ручкой, но ручку мне так и не дал. Обсуждая забавный инцидент, вся делегация пошла прочь, оставив меня наедине с искусственной вентиляцией легких через проделанную в моем горле специальную дырку. Дырка была проделана ниже голосовых связок, поэтому, даже оказываясь в сознании, говорить я не мог. Увидев ручку в кармане врача, я было обрадовался, взять бы ручку и хоть на собственной забинтованной руке написать: "Под гипсом чешется!!!!!!" — они прочитают и помогут, почешут чем-нибудь. А вместо этого — удаляющиеся спины в белых халатах и никакой помощи. Тогда я еще не знал, что одна из спин принадлежит платному агенту издания "Лайфньюс", местному реаниматологу (я разоблачил его случайно спустя неделю), и что через несколько часов под заголовком "Храброе сердце" "Лайф" расскажет о том, как я потребовал бумагу и ручку, чтобы еще при включенном аппарате искусственного дыхания начать писать страшную правду о тех, кто стоял за нападением на меня.

В реанимационной палате, обмотанный трубками и проводами, я мог спать (и спал) сколько угодно любым сном, искусственным медикаментозным или естественным здоровым. Мог молчать, мог (на девятый день и далее) говорить и, даже пока не мог говорить, все же решил проблему с общением: нашлась неизвестно кем забытая детская грифельная доска, и, нарисовав руками в воздухе прямоугольник, такой условный жест, который сразу почему-то все поняли, я мог писать на этой доске, что меня сейчас беспокоит и чего я хочу. Только про гипс, под которым чешется, писать не потребовалось, его сняли быстрее, чем появилась доска. Поэтому главной темой моих записей стали жалобы на зонд в носу — кормили меня через нос какими-то специальными кормами — и заигрывания с медсестрами. Жизнь моя, с какой стороны ни посмотри, была в те дни интересной и увлекательной.

Но кроме меня самого да врачей с медсестрами кто знал об этой жизни? Никто не знал. Настоящая моя жизнь происходила в, может быть, получасе езды от больницы. У милицейского офиса на Петровке, сменяя друг друга, стояли в одиночных пикетах с плакатами с моим именем мои друзья и мои бывшие враги, ставшие вдруг друзьями (произношу эту конструкцию без иронии, недруги иногда могут всерьез превращаться в друзей). Печаталась газета "Кашинъ", полностью посвященная мне. На Пушкинской площади, а потом на Чистых прудах проходили митинги в мою поддержку. "Вам классического Кашина или с подписью?" — вежливо спрашивали девушки-распорядительницы у пенсионерок, стоявших в очереди за моими портретами, которые можно было прикрепить на грудь.

В лексиконе президента Медведева появилось словосочетание "журналист Кашин". Когда на журфаке МГУ группа студентов, запершись в аудитории с окнами на Кремль, вывесила в этих окнах плакат "Кто избил Кашина?", появилась шутка: Дмитрий Медведев забаррикадировался в кабинете, выходящем окнами на журфак, и вывесил в окне плакат "Это не я!" — анекдот из "Твиттера", но кто мог поручиться, что такого не было на самом деле? События недели после моего избиения убеждали: возможно все, вообще все. Всеобщая детская мечта, не умерев, побывать на собственных похоронах и услышать, кто что и как говорит, сбывалась для одного только меня. "Олег, ты очнешься и офигеешь!" — фраза из книги почетных записей очередного Кашин-митинга. Все так, я очнулся и офигел.

Журналист Кашин, то есть я, тихо приходил в себя в реанимационной палате. В получасе езды от меня буйствовал некто, кого даже знающие меня лично люди были готовы принять за журналиста Кашина, храбрый и бескомпромиссный, лично представляющий как угрозу Кремлю, так и надежду на свободу и счастье. "Кашин, вставай! Кашин, пиши!" — скандировала площадь. Площадь не знала, что я уже встаю в кровати и пишу на грифельной доске: "Хочу в туалет". Таблоиды цитировали журналиста Кашина (но не меня): "Они не заставят меня замолчать!" — к сожалению, не указывая тему, по которой журналист Кашин хотел бы высказаться. Меня же к концу второй недели после покушения интересовало только одно. Вот был когда-то молодой красивый летчик Гагарин. Выбрали его каким-то образом космонавтом номер один, и в 27, что ли, лет он улетел в космос на час с небольшим. Вернулся — ну и все, и нет больше никакой жизни, одни президиумы, банкеты, доклады и печать обреченности на молодом красивом лице. Семь лет так проболтался, прежде чем погибнуть окончательно. Я лежал в реанимации, листал газету "Кашинъ" и думал о Гагарине и о том, как мы с ним похожи.

Но у меня перед Гагариным есть одно важное преимущество. Новогодние каникулы — великое, как я теперь понял, изобретение. Сейчас начнется декабрь, я его весь, наверное, проболею, а потом страна станет пить. На рабочие места возвращаться будем вместе, страна после праздников и я после реабилитации. Никто не вспомнит. Никто не заметит. И можно будет нормально, как раньше, работать. Они ведь не заставят меня замолчать.

Картина дня

Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...