выставка нонконформизм
В Государственной Третьяковской галерее открылась ретроспектива Бориса Турецкого (1928-1997). Отдельные его произведения не раз экспонировались в Третьяковке, но в почти взаимоисключающих контекстах: то на "Предшественниках русского поп-арта", то на "Московской абстракции". Целостную картину творчества классика нонконформизма изучала ИРИНА Ъ-КУЛИК.
К доске аккуратно приколочены женский лифчик из розового атласа, капроновые чулки и прочее жирно отделанное кружевом советское исподнее. Картину дополняет пара стоптанных туфель и пара черных матерчатых перчаток. Все вместе, забранное под стекло, именуется "Обнаженная". Рядом расположились другие "вещевые картины" (так называл свои ассамбляжи сам Борис Турецкий): гербарии пачек из-под сигарет "Столичные" и "Лайка", консервные банки, дерматиновые сумки, драные башмаки, наколотые на планшеты, как насекомые в энтомологической коллекции. Сегодня эти реалии советских 1970-х (работы были сделаны именно в эти годы) вызывают, наверное, еще более смешанные чувства, нежели те, что испытывали их первые зрители. К смеху, узнаванию, отвращению (вещи художник подбирал нарочито гадкие) примешивается ностальгия и почти археологический интерес. Капроново-атласная "Обнаженная" — идеальный экспонат не столько для "Русского поп-арта", сколько для выставки "Нижнее белье советской эпохи".
"Вещевые картины" Бориса Турецкого напоминают ассамбляжи-"ловушки" швейцарского классика "нового реализма" Даниэля Споерри. Тот якобы оставлял у себя в мастерской доску, намазанную клеем, а потом выставлял ее со всеми якобы случайно налипшими на нее бытовыми предметами. Похоже, что Борис Турецкий так же ставил ловушки и капканы на приметы советской реальности. Но его охота на "совок" была явно куда более драматичной: добыча рычала и показывала зубы. Монументальные тетеньки и дяденьки в метро, очередях и поликлиниках, которых Борис Турецкий изображал на своих гигантских гуашах 1960-х годов, выглядят недвусмысленно угрожающими монстрами.
Концептуалисты и соц-артисты отказывали советскому миру в реальности и работали исключительно с миражами идеологии. Михаил Рогинский, которого некогда вместе с Турецким записали в "предшественники русского поп-арта", напротив, искал некую непреложную и потому не подлежащую идеологическим оценкам вещность этого мира. А Борис Турецкий изображает "совок" с явным сатирическим отвращением. Гротескность его произведений заставляет вспомнить не остраненно эйфорический поп-арт и не парадоксально объективный "новый реализм", а то истерическое видение мира, которое свойственно классическому экспрессионизму. Эта взвинченность ощущается уже в самых ранних работах Бориса Турецкого, представленных в Третьяковке,— в зарисовках сморкающихся мужиков и пьющих баб и даже в эскизе декораций к "Богеме" Пуччини, сделанном в начале 1950-х годов. Монмартрское кафе у художника хоть и нарисовано с явными отсылками к импрессионистам и к Тулуз-Лотреку, но источает тяжкий дух советского пивняка.
Нефигуративные работы Бориса Турецкого, которые он начал делать одним из первых в послевоенном русском авангарде, тоже экспрессионизм, только абстрактный. В перекошенных сетках всех этих "Структур", "Ритмических построений" и "Пространственных мотивов" ощущается гнетущая сдавленность хрущоб и тесных, безвоздушных коммунальных комнатушек. Сама бумага комкается и рвется, черные кляксы в абстрактной "Эротической серии" угрожают расплыться и затопить лист. Точно так же коробится бумага и в огромных фигуративных гуашах. Потрескавшиеся сгустки краски покрывают и без того устрашающие лица персонажей подобно какой-то жуткой коросте.
Борис Турецкий начал заниматься абстракцией в 1950-е годы и продолжал делать нефигуративные работы параллельно со своими экспрессионистскими гуашами и ассамбляжами. Его последние работы, сделанные в 1980-1990-е годы, когда художник вновь вернулся к творчеству после почти десятилетней болезни,— белые абстрактные коллажи. Клочки бумаги исцарапаны ручкой, склеены в трубочки, пластырем налеплены друг на друга, покрыты коркой засохшего желтого клея. Сегодня эти работы, минималистские, легкие, и в то же время исполненные бешеной энергии, выглядят, пожалуй что, интереснее, чем обличительно-сатирические образы давно канувших в небытие советских секретарш, продавщиц и пассажиров метро.