В минувшее воскресенье бои на фронтах информационной войны перешли в позиционную стадию. Стороны закреплялись на завоеванных рубежах, ведя беспокоящий информационный огонь.
Пожалуй, более или менее значительного стратегического преимущества добился только Евгений Киселев, сумевший ввести в боевые действия Нобелевского лауреата и неизменного приверженца местного самоуправления Александра Солженицына. В интервью, которое заняло всю первую, шестичасовую, часть "Итогов" (и окончание которого последует через неделю), писатель убедительно критиковал существующее избирательное законодательство в целом и оторванность депутатов от народа в частности. Сравнив действующую и будущую Думу с дореволюционной, он сделал вывод, что нынешние помельче будут, а зарабатывают побольше, и справедливо их укорил. Затем великий консерватор плохо отозвался о нынешних правых, назвав их не то двоюродными, не то даже родными братьями большевиков... Тут-то Евгений Алексеевич и поймал Александра Исаевича: мол, а кто же, по-вашему, действительно настоящий консерватор и правый? И орудие бухнуло: Примаков! Собственно, этим цель и была достигнута.
После этого до самой полуночи ничего существенного ни на одном канале не происходило. Сванидзе и Доренко беседовали с Ивановым о Стамбуле, выдавливая из министра иностранных дел похвальбу, а Киселев поговорил о том же самом, конечно, с Примаковым, хотя тот был не в Турции, а на Ставрополье. Все восхищались ельцинским рыком "вы не имеете права критиковать нас за Чечню", клинтоновским призывом войти в русское положение и главным итогом саммита: наш президент всех построил. Различия между программами были несущественными и связанными главным образом с темпераментом ведущих: Сванидзе восхищался нашим турецким демаршем с умным лицом, Доренко — с трагическим, Киселев, как всегда,— с натугой. Таким образом, аналитики отражали консолидацию общества.
После этого Сванидзе продолжил тему прошлого "Зеркала" и, пригласив генерала из МВД, заставил его снова долго рассказывать, какая плохая московская милиция. Чем она хуже всей остальной российской, генерал не сказал, но страху на телезрителей нагнал: по его получалось, что не террористов будут мочить в сортирах, а наоборот, москвичей и гостей столицы... А Киселев продолжил разоблачение фильма про московскую милицию — ничем, впрочем, не обелив саму милицию — и в очередной раз неудачно сыграл на доренковском поле, рассказав, как один его знакомый слышал, как человек, похожий на Юмашева, давал указания некой Тане по руководству неким Володей — вяло и неубедительно... Доренко же вообще собрал целый раздел передачи, который следовало бы назвать "по следам наших выступлений": вернулся к убийству американского бизнесмена Тейтума и постыдил бывшего начальника ФСБ Ковалева — тот, будучи назван соучастником этого убийства, обиделся; в который раз показал восстановленную больницу в Буденновске и Лужкова, который как-то странно, будто во сне или под гипнозом, заявил, что московских денег на восстановление потрачено не было; опять уличил мэра в дружбе с сайентологами... В общем, ничего нового.
К бесспорным удачам ведущих можно отнести немногое. У Сванидзе был хорош Чубайс, приглашенный в связи с энергией, направленной им в освобожденную от чеченцев Чечню. Анатолий Борисович, лишь слегка спровоцированный ведущим, вдруг перешел на Явлинского и его позицию по войне и миру: впервые внятно и категорически было сказано вслух, что никакой Явлинский не либерал и, уж конечно, не правый, а "розоватый" и что всегда был и остается "любителем заявлять, а не делать дело". А у Доренко неожиданно вменяем был разбор ситуации в московских судах, в одном из которых в среду Лужков будет тягаться с буйным ведущим. Оказалось, что Москва, вопреки закону, своим судьям подкидывает еще 30 процентов к обычной федеральной зарплате, подвергая испытанию таким образом их независимость и объективность. Сюжет был информативен, сдержан и даже обошелся без восклицания "а судьи кто?".
В целом же все прошло без неожиданностей и каждый отрабатывал свое амплуа: Сванидзе смотрел через очки прямо в суть вещей, Доренко страдал и каждое слово повторял трижды, Киселев сомневался во всем, кроме известной ему абсолютной истины... Словом, личный состав явно отдыхал — не то перед решительным боем, не то ожидая приказа, который пока не готовы отдать главнокомандующие.