Рекламаwww.kommersant.ru/ad

«За NME и Rolling Stone стояли крупные издательские дома, а за нами — отчизна родная!»

Основатель журнала Fuzz Александр Долгов о русском роке, курехинской мифологии и мистическом числе 418
Журналист и главный редактор культового журнала Fuzz Александр Долгов рассказал про свой новый роман «№ 418», где документальная хроника русского рока переплетается с фигурой Сергея Курехина и чередой мистических числовых совпадений. «Ъ Северо-Запад» обсудил с писателем, что в книге является реальными фактами, а что художественным вымыслом, и, разумеется, как развивалась российская рок-сцена.
Главный редактор и издатель рок-журнала Fuzz Александр Долгов

Главный редактор и издатель рок-журнала Fuzz Александр Долгов

Евгений Павленко / Коммерсантъ

Купить фото
— В одном из интервью вы говорили, что 1990-е в плане чистого творчества оказались куда интереснее нулевых. Получается, это и были лучшие годы для русрока?
— Да, так и есть. Если для советского рока лучшие времена — это середина 1980-х, то для русского рока и рокопопса — вторая половина 1990-х. Это свобода и одновременно полный хаос. Ничего не было: твори что хочешь, открывай ногами любые двери. С другой стороны, выступать было негде — только клубы да подвалы. Концертные площадки могли окучить только гранды питерского рока. Даже «Алиса» выступала не на стадионах, а в ДК Пищевиков (Дворец культуры работников пищевой промышленности на улице Правды, 10; неофициальное прозвище — «Ватрушка».— «Ъ Северо-Запад»), у них там и база была. Пожалуй, только ДДТ могли тогда сделать потрясающее шоу — как они и сделали в ноябре 1992 года с концептуальной программой «Черный пес Петербург». До того они ничего подобного не делали. И в туре у них было пять городов-миллионников, включая Минск. А в нулевых в полный рост начал диктовать формат.
— Радиоформат?
— Да, приходилось выбирать: либо ты играешь для ограниченной клубной аудитории на сто человек, либо занимаешься коммерчески успешной музыкой. Но в этот период произошел сдвиг, связанный с улучшением профессиональных качеств музыкантов. Это были команды на голову выше тех, кто пытался пробить бетонную стенку в начале 1990-х. Для каждого времени свои герои.

Евгений Павленко / Коммерсантъ

Купить фото
— О героях. Если брать 2010-е и 2020-е, принято считать, что фронтменов «как раньше» больше нет. Согласны?
— Разумеется, последний герой западного рока — Курт Кобейн, умерший в 1994-м. Если говорить об отечественном роке — это Виктор Цой, ушедший в августе 1990-го. Всё, больше героев не было ни у них, ни у нас. Это мое субъективное мнение. Какие-то имена появлялись, потому что музыка продолжалась, но она становилась нишевой. А потом во второй половине 90-х случились три взрыва: «Агатомания» в 95-м, «Мумий Тролль-мания» в 97-м и «Земфиромания» в 99-м (Минюст внес Земфиру Рамазанову в реестр иностранных агентов). Один за другим, через каждые два года — что-то невероятное! Такого в нулевых, десятых и тем более двадцатых уже не могло быть просто по определению. Времена изменились. Сейчас у нишевых артистов есть своя аудитория, ради которой они и делают музыку,— и замечательно, что история продолжается. И музыкальным журналистам, которые в строю, есть о чем писать.
— «Морская» «Мумий Тролля» или «Гранатовый альбом» «Сплина» — это конец 1990-х. А если брать нулевые, какие знаковые альбомы вы бы выделили?
— В нулевых тоже было достаточно альбомов. Если из тех, что выросли на моих глазах,— пожалуй, первый альбом «Ленинграда», который вышел с помощью Лени Федорова из «Аукцыона». То же самое с «Королем и Шутом». Я помню их еще по началу 1990-х, когда они играли за два ящика пива в клубе TaMtAm на Васильевском острове. Впрочем, там все играли за два ящика пива, потому что у Севы Гаккеля, арт-директора клуба, расчет с музыкантами был только через пиво.
— Он сам признавал, что у него не было коммерческой жилки.
— Не было, конечно. Рождение «Сплина» связано с тем, что в середине 1990-х учредителем газеты Rock Fuzz стала российско-американская радиостанция «Радио-1 Петроград». Саша Васильев каждый вечер пасся в офисе, потому что директором группы в тот период был один из рекламных агентов этого радио. Все происходило буквально на моих глазах: первые эфиры на радио «Катюша», где крутили их песни «Любовь идет по проводам» и «Рыба без трусов». Никто не мог предположить, что группа взлетит и буквально через три года появится «Гранатовый альбом». Это 1998 год, они у нас как раз впервые выступили на премии Fuzz.
— Приложением к журналу Fuzz иногда были кассеты с молодыми рок-группами, и «Сплин», вроде, появился там впервые?

Евгений Павленко / Коммерсантъ

— Да, совершенно верно, это сборники FUZZ-Box. Первый выпуск был на кассете, где была «Любовь идет по проводам», последующие уже на компакт-дисках. Всего 21 выпуск. Звезды там чередовались с новыми именами — так мы поддерживали молодых артистов.
— Были команды, которые подавали большие надежды, но у них не срослось?
— Была крутая группа Colney Hatch! Я впервые увидел ее на рождественском фестивале в «Балтийском доме», по-моему, в 1995 году. У директора «Чиж & Co» Игоря Березовца было два коллектива: «Чиж & Co» и Colney Hatch. Ребята из Кривого Рога, русскоговорящие украинцы, но пели на английском. Это была калька с Red Hot Chili Peppers, но уже российский вариант. То, что они вытворяли на сцене,— полное безумие! Я посмотрел на них в 1995-м, а потом в 1996-м у нас было пятилетие газеты Rock Fuzz. Праздновали на площадке Гуманитарного университета профсоюзов у Александра Запесоцкого, потому что там в это время базировался клуб «Полигон» (легендарный рок-клуб в один из периодов своей истории располагался в стенах СПбГУП.— «Ъ Северо-Запад»). Надо было пригласить отыграть на нашем празднике какие-то группы, и я сразу вспомнил о Colney Hatch. Лидером там был Валера Пастернак — музыкант, авангардный писатель и музыкальный журналист. Но за тот год — от рождественского фестиваля до концерта в ГУПе — группа себя растеряла. Потому что вся энергия их директора, включая финансовую, ушла на раскрутку «Чиж & Co», которые тогда штурмовали площадку за площадкой, а альбомы у них выходили один за другим. Colney Hatch остались на обочине, хотя у них был огромнейший потенциал!
— Немало было тех, кто пел на английском, скажем, «Мои ракеты вверх».
— Да, это была такая мода. Те же «Кирпичи» Васи Васина (изначально назывались Bricks Are Heavy, чуть позже сменив название на «Кирпичи тяжелы», а позже рэпкор-группа стала просто «Кирпичи».— «Ъ Северо-Запад») начинали петь на английском и только потом отказались от этого и стали делать настоящую отечественную музыку. Тогда все ориентировались на гранж, который был на пике.
— До этого была попытка у БГ (Минюст внес Бориса Гребенщикова в реестр иностранных агентов) с альбомом Radio Silence.
— Да, в 1980-х. Она была не очень успешная. Хорошо, что опыт был, им можно было потом даже манипулировать. Они с этим альбомом и в сотню Billboard попали. Но продолжения не последовало: западные продюсеры не увидели хорошей коммерческой составляющей и перестали вкладывать деньги.
— Такое ощущение, что для Запада они были хорошей группой, но одной из тысяч. Хотя продюсер у них был крутой — Дэйв Стюарт из Eurythmics, который и с Миком Джаггером работал.
— Да, Eurythmics и все такое. Эту группу я до сих пор слушаю, как и вокалистку Энни Леннокс — она мне чрезвычайно нравится своими вокальными данными, и вообще просто красивая женщина. Реальный успех, к слову, мог быть на Западе у одной из самых самобытных групп в России — московской «Звуки Му». Но там проект похоронил сам Петр Николаевич Мамонов. На волне иностранного интереса, прежде всего со стороны Брайана Ино, он поступил самоубийственно: распустил группу и решил делать собственный сольный проект со своим сводным братом Алексеем Бортничуком.
— «Мамонов и Алексей»?
— Да. Этот проект недолго просуществовал, года два, но он реально похоронил все, что можно было бы сделать на Западе. Это не массовая музыка, у нее свои камерные залы, но они могли бы иметь благодарную аудиторию — это совершенно очевидно.
— Журнал Fuzz внес немалый вклад в популяризацию тяжелой альтернативы нулевых: те же Amatory, по-моему, были даже на обложке.
— Да, были вместе с Jane Air. Они тогда очень обиделись, что поделили обложку на двоих. Они конкурировали, но аудитория одна и та же. У Amatory она просто помоложе, потому что у Jane Air ноги растут еще с 1990-х, а Amatory появились на срезе эпох: конец девяностых — начало нулевых. Очень амбициозные молодые ребята. Мы мимо этой культуры не могли пройти и поэтому в 2007 году на премии Fuzz даже ввели новые номинации: «Лучшая альтернативная группа» и «Лучший альтернативный альбом». Потому что перед этим Amatory дважды собрали малую арену Дворца спорта «Юбилейный» — это трехтысячники. Они замахивались и на большее, но потолок оказался именно в три тысячи человек.
— Им ведь целый телеканал помогал — А1 в те годы активно продвигал эти группы, «Психею», Stigmata. Но они так и не стрельнули.
— Потому что это нишевые команды, которые могут выйти на большую арену, но только как группа разогрева перед западными звездами тяжелой музыки.
— Кто-то из них перед Rammstein выступал даже на «Петровском».
— Дело в том, что наша русская аудитория предпочитала слушать западных мастеров. Поэтому всем этим ребятам не удалось по объективным причинам переломить ситуацию. Три тысячи человек — и все тут. Я сейчас по городу ехал и видел: у Amatory анонсирован клубный концерт в А2. Площадка замечательная, но это даже не три тысячи, а, может быть, две.
— А вам не кажется, что отечественная волна альтернативы просто запоздала? Все уже давно знали и про Deftones, и про KoЯn.
— Инфраструктуры не было. Она появилась позже. А если бы появилась раньше, может быть, успех был бы гораздо больший. Они были первопроходцы, много чего сделали, и наследие осталось: эти группы востребованы и сейчас, а это дорогого стоит. Без малого прошло 25 лет с момента создания Amatory — четверть века! Для музыкального коллектива это очень много.
— Сам по себе Fuzz изначально задумывался как мейнстримный журнал?
— Нет-нет, издание задумывалось прежде всего как рок-н-ролльное. Поначалу это была восьмиполосная газета очень плохого качества. Технология та же, что у большевиков в начале XX века, когда они «Правду» подпольно выпускали. Восемь полос, жиденькая вторая краска — либо красного тона, либо синего. Печатались подпольно, по ночам, за портвейн и другие прибамбасы, на территории Петропавловки, там была ведомственная типография одной армейской газеты. Своя веселая история — это же было в молодые годы. Можно сказать, похулиганил я в свое время.
— У нас богатая история музыкального самиздата.
— Да, когда я захотел сделать собственное издание, то сначала подумал: может, ксерокопированный самиздат? Потом понял, что эти времена прошли — это был 1991 год. Надо делать тиражную газету и таким образом завоевывать аудиторию. Вышел первый номер, следом, буквально через два месяца, второй. Это было резвое начало: наши конкуренты выходили раз в три месяца, а иногда раз в полгода. Я про неформальные издания. Официальные СМИ, по сути, о музыке что-то писали для обывателя в специальной рубрике, но так, чтобы от первой полосы до последней все было забито материалами, посвященными этому делу,— такого не было. И я сразу задумался о том, чтобы изменить формат. Газета менялась на глазах: во-первых, толстела — восемь полос превратились в 16, потом в 32 страницы. Потом стали делать цветную печать, печатались в «Карелии Принт» в Выборге на финской полиграфической технике. А потом прыгнули в журнальный формат.
— То есть можно сказать, что вы сразу выстрелили? Не было такого, что долго пробивали стену?

Евгений Павленко / Коммерсантъ

Купить фото
— Не было. Все было органично. Могу только сказать, что на фоне конкурентов в тот период мы здорово проигрывали по всем показателям. По полиграфической части, потому что остальные на офсете уже выходили, а у нас была жуткая печать, фотографии плохого качества.
— А кого вы конкурентами-то считали тогда?
— Гуницкий (журналист и один из основателей «Аквариума» Анатолий Гуницкий, он же Джордж или Старый рокер.— «Ъ Северо-Запад») делал восьмиполосную газету «Рокси-Экспресс», была широкоформатная газета «Иванов», которую Сергей Степанов делал в Туле — она, как «Правда», складывалась в четыре раза. Но все эти издания уже имели свое реноме, с их статусом считались, музыканты их знали. Нас никто не знал вообще! Это было очень нагло — так ворваться на этот рынок и всех разметать! Изначально была установка — заткнуть всех за пояс. Так оно и случилось.
— А когда это случилось? Какой это был год?
— Через полтора-два года. Когда мы стали делать 32 полосы, больше никто этого не делал.
— В то время основной доход вы получали за счет чего?
— Продали тираж, получили деньги и отпечатали новый. Я работал бесплатно энное количество лет, но при этом сумел привлечь в издание лучших фотографов Петербурга и лучших рок-н-ролльных авторов: Гуницкий, Андрей Бурлака. Миша Трофименков потом начал писать нам отчеты о Каннском фестивале, но в разрезе музыки. Они получали гонорары без задержек, чтобы им было интересно это делать. Я всячески поддерживал инициативу авторов и фотографов.
— А первые рекламодатели когда пришли и кто это был?

Евгений Павленко / Коммерсантъ

— О, отдельная история! Первый годовой рекламный контракт появился благодаря рекомендации Вячеслава Бутусова, нашего постоянного читателя. Он покупал газету Rock Fuzz в киоске у площади Восстания, когда шел на свою точку на Пушкинской, 10: машины у него не было, передвигался пешком. Бутусов был постоянным читателем, равно как и Чиж: Сергей Чиграков даже на портативной машинке перепечатывал наши материалы, два-три экземпляра, и давал по кругу читать — был таким нештатным распространителем издания. А Слава в 1995 году готовил к выходу новый альбом «Крылья». Запись шла на студии «Европа Плюс» — потому что это было единственное место в городе, где можно было сыграть партию на настоящем органе Hammond. Мы сделали о «Крыльях» большой разворот в газете Rock Fuzz, там было несколько мнений: один критик вознес до небес, второй опустил в самый ад. Презентация «Крыльев» случилась в Москве, потому что группой «Наутилус Помпилиус» в этот период занимался Александр Пономарев, который и «Сплин» потом вывел в люди. Пресс-конференция была в Московском дворце молодежи. Я там тоже по делам оказался, был свободный стол, только поставили микрофоны, и я под каждый микрофон положил экземпляр газеты. Потом сел в сторонку и стал наблюдать.
Слава Бутусов раскрыл разворот, читает — совершенно невозмутимое лицо. Но он и на концертах с таким же невозмутимым лицом выступает, не догадаешься, что там внутри. Читает, читает, а я уже за голову хватаюсь: думаю, Господи, человек все лето работал, записывал, а тут такое!
И вот с подачи Славы Бутусова мы обзавелись годовым контрактом с брендом Mustang — альбом «Крылья» спонсировала эта джинсовая фирма, и Бутусов рекомендовал нас ее директору как популярное музыкально-молодежное издание. Столько лет прошло, но я до сих пор ему искренне благодарен. Ближе к премии Fuzz появились и другие бренды. На первой премии главным спонсором была Coca-Cola. Потом пошла и сигаретная история. Середина 1990-х была богата всем этим, а без рекламы уже невозможно было делать издание — на одном тираже далеко не уедешь. Издание изменилось в лучшую сторону: стало по качеству более солидным, появилась своя «прикормленная» аудитория. Мы продавались на две столицы — Петербург и Москва,— и параллельно шла подписка не просто по России, а по СНГ. Нас много читали: и на Украине, и в Белоруссии, и на Кавказе. Письма приходили из Магадана и с Камчатки!
— А когда на наш рынок зашли русскоязычные версии New Musical Express и Rolling Stone, стало тяжело с ними конкурировать?
— За NME и Rolling Stone стояли крупные издательские дома, а за нами — отчизна родная! Мы были независимые. Самое потрясающее: где-то за полгода до этого мы получили предложение из Нью-Йорка от редакции RS выпускать русскоязычную версию.
Письмо меня тогда это позабавило. Первый вопрос, который мы отправили: на чьи деньги будет издаваться русская версия Rolling Stone? Нам ответили: «На ваши».
Мы отказались, разумеется. И я стал ждать появления конкурента. Через полгода он появился. Парадокс в том, что они, конечно, переманили наших журналистов — там были несопоставимые с нашими зарплаты. Но никаких обид не было: это просто реалии времени.
— А если пофантазировать, что Fuzz существовал бы и сегодня как медиа, кто мог бы быть на его обложке?
— Я тоже не очень представляю. Допустим, если Баста выступил в спарринге с рок-музыкантами, то вполне возможно, что он.
— А если бы не выступил? Есть мнение, что рэп не стал новым роком.
— Рэп стал другим. Он не заменил рок, он пошел параллельно. И это нормально. У каждой эпохи — своя музыка.
— Вы были знакомы с Сергеем Курехиным. Каким он был для вас?
— Знаком с начала 1990-х. Мы постоянно писали о нем и его акциях в газете Rock Fuzz — я до сих пор помню, как мы следили за каждой его премьерой, за каждым перформансом. При этом интервью у него я ни разу не брал — доверял это своим коллегам, Анатолию Гуницкому и Андрею Бурлаке, потому что знал: они сделают это лучше меня. Моя роль была другой — фиксировать его творческую активность в хронологии, год за годом, на страницах газеты. Кино, музыка, акции — все это шло у меня по номерам, и сейчас, когда я перечитываю старые подшивки, я вижу, что мы фактически вели летопись Курехина.
А если говорить о том, каким он был для меня лично,— одним словом, гением. Не талантливым, не ярким — именно гением. В моем романе «№ 418» есть сцена ближе к финалу: герой везет Курехина на Выборгскую сторону, в бизнес-центр, где тот присматривает компьютеры «Макинтош» для своего агентства «Депутат Балтики». В машине они говорят о политике — и Курехин вдруг раскрывается с неожиданной стороны. Он, завсегдатай заграничных поездок, человек, казалось бы, абсолютно западный, на деле оказывается патриотом-почвенником, имперцем. Он говорит, что России с Западом не по пути, что сближение со Штатами губительно, и вдруг предрекает: «Скоро НАТО будет бомбить Югославию». Самое главное, что эти слова Курехина не вымысел автора — он действительно так думал и говорил. Откуда он это знал? Думаю, при всех талантах у него был и дар предвидения. Вот таким он и был — человек, который играл с реальностью, но при этом видел ее острее многих.
— Курехинский миф сложился при жизни или после?

Евгений Павленко / Коммерсантъ

— При жизни. Курехин сам был мифотворцем. Он создавал реальность вокруг себя — число 418, «Поп-механика», НБП (Национал-большевистская партия, НБП признана в РФ экстремистской организацией и запрещена), Алистер Кроули (художник и писатель, один из видных идеологов оккультизма XX века.— «Ъ Северо-Запад»). Он не ждал, что его мифологизируют потомки,— он делал это сам, каждый день, каждым жестом. Именно поэтому я и написал о нем книгу — не биографию, а попытку поймать эту мифологию.
Роман называется «№ 418», он вышел в издательстве «Геликон Плюс». Это приквел к моему роману «Меломан», вышедшему в 2021 году под псевдонимом В. Б. Рекрутов. И здесь важно понять структуру: книга построена как лоскутное одеяло, где каждый фрагмент — это отдельный мир. Подводный флот и Нахимовское училище. Питерский рок-андеграунд и редакция Fuzz. Мистика числа 418 и документальная хроника эпохи. Бизнес, бандиты, любовь, предательство. Все это сшито воедино, как в «Поп-механике» Курехина, где на одной сцене могли оказаться симфонический оркестр и ди-джеи, старушки на подпевках и животные, джаз и авангард. Курехин всю жизнь стремился соединить несоединимое — и в моем романе я попытался сделать то же самое, но средствами литературы. Число 418 здесь — это не просто номер. Это код, который связывает три совершенно разных мира: атомный подводный флот, ленинградский рок-андеграунд и мистику Кроули. И если читатель после книги захочет перечитать интервью Курехина или послушать его музыку — значит, все было не зря. Об этом и книга (кстати, в книге 418 страниц.— «Ъ Северо-Запад»).
— На вашем сайте вы пишете о своем интересе к кинопроектам.
— Да, это следующий шаг. Сейчас у меня есть другая идея — попытка вернуть к жизни легенду, а именно Виктора Цоя. История основана на моем романе «Спасти Цоя» — он вышел в свет шесть лет тому назад. Это фантастическая история, построенная как бадди-муви. Два главных героя — ровесники, но люди из разных эпох. Алекс — петербуржец из нулевых, студент-историк, начинающий рок-журналист, сирота: родители погибли в авиакатастрофе, когда ему было двенадцать. Его одержимость прошлым — это не любопытство историка, а попытка вернуть то, что было отнято. Шульц — рижанин из 70-х, хиппи, бесшабашный и ироничный, легкий на подъем, но за этой легкостью скрывается одиночество человека, который выпал из своего времени. Несмотря на разницу в длине волос, фасоне брюк и музыкальных пристрастиях, они находят общий язык — их объединяет одна цель: спасти Цоя. Однако герои терпят неудачу.
Фишка в том, что само спасение происходит из далекого будущего — времени, когда путешествия во времени признаны незаконными и караются смертью. 88-летний Алекс, потерявший жену и дочь, тайком посылает восемнадцатилетнему себе письмо с инструкциями. Он знает, что за ним придут, и ждет этого как избавления. На основе этого романа мы с немецким продюсером Петером Нойманом готовим вертикальный сериал — 30 эпизодов по 90 секунд. Это не экранизация в привычном смысле, это отдельный формат для смартфонов. Сейчас готова сценарная заявка и посерийный план. Мы в разработке — не «снимаем», а «готовим». Но мне кажется, что для истории о Цое этот формат работает идеально: короткие эпизоды, как строчки из песен группы «Кино». Каждая серия — как удар сердца, как аккорд. И вместе они складываются в историю о том, что даже смерть можно попробовать отменить — если очень сильно захотеть.
В пятницу, 20 ноября, «Коммерсантъ Северо-Запад» эксклюзивно опубликует отрывок из романа Александра Долгова «№ 418».

Авторы

  • Андрей Кучеров
    Андрей Кучеров
    старший корреспондент отдела происшествий
  • Андрей Ершов
    Андрей Ершов
    главный редактор СПб-страниц