Шестьдесят восьмой наоборот

Кадры из французских и итальянских городов, охваченных беспорядками, вызывают оторопь. Трясет Албанию, полиция разгоняет демонстрантов в Аргентине, в Индии не прекращаются волнения «тараканов». Если добавить вспышки протестов на пространстве Глобального Юга, вспоминается феномен 1968 года. Социально-политические волнения тогда практически одновременно охватили почти весь мир. Куда менее взаимосвязанный и информационно не такой прозрачный, наоборот, прочно расколотый противостоянием холодной войны. Тем не менее возник эффект «синхронного времени», когда схожие события вспыхивают параллельно много где.

Прямые аналогии некорректны, но набор поводов и причин, провоцирующих мировую «бузу», тот же. От проблем в сфере образования и равноправия до войн с непонятной целью и раздражения негибкостью и косностью политических верхов. Шестьдесят восьмой был бунтом против правоконсервативного истеблишмента, который, конечно, везде был разный. Бунтари преуспели — не сразу, но со временем. И на Западе, и в соцлагере идеалы протестовавших в итоге взяли верх, и это преобразило мир спустя десятилетия.

Либеральная рамка определяла мировую политику на протяжении почти 60 лет (колеблясь в амплитуде от лево- до праволиберальной) и привела к сегодняшнему состоянию. «Волнения лицеистов» превращаются в волну погромов и мародерства, требования равноправия доходят до агрессивного абсурда, либертарианство оборачивается лютой антисоциальностью. Власти озабочены удержанием статус-кво, применяя все способы — от манипуляций до подавления. Как и в 1968-м, недовольные не верят в демократические процедуры, но и подлинно революционного духа не заметно, просто выплеск разрушительности.

1968 год стал проверкой устойчивости и прозорливости политических систем, и они проявили себя по-разному. В «свободном мире», особенно в Европе, номенклатура, придавив изначальный импульс, сумела затем интегрировать значительную часть протестных сил. Заодно обновив собственную социальную базу. Социалистическая система сделать этого не смогла, выбрав зажим, и в конце концов пружина распрямилась. Сейчас расстановка интересов и стремлений совершенно другая, но задача похожая. Только интегрировать надо не протестующих, а их идейных противников — тех, кого по инерции называют крайне правыми популистами. Система же, по крайней мере в Европе, работает парадоксально. Она хочет удержать власть, фактически потворствуя наиболее разрушительным силам, чтобы не допустить подъема их наиболее жестких правых оппонентов. Потому что последних истеблишмент опасается больше, чем первых.

Основная причина общемировой нервозности (особенно ярко проявляется в Европе, но есть и в других частях мира) — резкое расхождение повестки, которой руководствуется начальство, и чаяний людей. Иными словами, власть норовит решать задачи, которые общества не считают релевантными. Контраст растет, опять-таки европейский пример «противостояние с Россией» vs «благосостояние и развитие» — наиболее наглядный. Но напряжение повышается везде, и это дурной знак.