Французский парламент решил начать с белого листа

Национальная ассамблея Франции 28 мая единогласно отменила «Черный кодекс» — свод королевских указов XVII–XVIII веков, регулировавших рабство во французских колониях. Само рабство было отменено еще в 1848 году, но тексты кодекса формально оставались частью французского законодательства. Рассказывает корреспондент “Ъ” во Франции Алексей Тарханов.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

«Черный кодекс», подготовленный при Людовике XIV при активном участии его знаменитого министра Жан-Батиста Кольбера, превращал рабов в «движимое имущество», которое можно покупать, продавать, завещать по наследству. Удивительным образом текст оставался в правовом архиве Французской Республики спустя почти два века после официальной отмены рабства.

Республика предпочитала говорить о всеобщем равенстве граждан и не слишком любила обсуждать колониальное прошлое. «Закон Тобира» 2001 года признал работорговлю и рабство преступлением против человечности, но дальше символических формул дело не продвигалось. Инициатором закона была Кристиан Тобира — уроженка Гвианы, депутат Национального собрания, а затем министр юстиции Франции в правительстве Франсуа Олланда. В 2001 году парламент признал трансатлантическую работорговлю и рабство преступлением против человечности. Теперь же французское государство решило, что даже сохранение подобных текстов в архивах законодательства выглядит «оскорблением» и «предательством республиканских принципов». Именно так выразился Эмманюэль Макрон во время церемонии в Елисейском дворце, посвященной 25-летию «закона Тобира».

Новый законопроект внес депутат от Гваделупы Макс Матиазaн, его поддержали все депутаты — от крайне левых до умеренных правых. Только «Национальное объединение» Марин Ле Пен не пригласили присоединиться к инициативе. Впрочем, и без этого закон приняли единогласно.

Во время парламентских дебатов депутаты от заморских департаментов вновь говорили о «формальном равенстве без реального» и о том, что разрыв между метрополией и заморскими регионами по-прежнему огромен. При этом депутаты не настаивают на прямых денежных выплатах, а требуют особой государственной политики — дополнительных инвестиций в образование, инфраструктуру и социальные программы.

Между тем в заморских территориях Франции все громче требуют перейти «от памяти к возмещению». Именно так сформулировала свою позицию депутат от Мартиники Беатрис Белле. Для многих на Антильских островах или в Реюньоне история рабства не выглядит далеким прошлым. Там помнят, что после отмены рабства французское государство выплатило компенсации бывшим рабовладельцам, а не освобожденным рабам, которые остались без земли, без капитала и зачастую без возможности изменить свое положение.

Эмманюэль Макрон, поторопивший принятие закона, признал, что вопрос «невозможно игнорировать», но тут же предупредил о бессмысленности «ложных обещаний».

«Никогда нельзя будет полностью возместить это преступление»,— сказал он, постаравшись признать моральную проблему, но не превращать ее в конкретное обязательство.

Во французском обществе тема покаяния и репараций вызывает нервозность еще и потому, что страна очень боится американизации политического языка. Здесь настороженно относятся ко всему, что напоминает политику идентичности, коллективной вины или исторических компенсаций по этническому принципу. Французская Республика привыкла считать граждан одинаковыми и официально запрещает делить их по происхождению. Именно поэтому Париж недавно воздержался при голосовании по резолюции ООН, назвавшей рабство и торговлю африканцами «самым тяжким преступлением против человечности». Франция объяснила это «нежеланием выстраивать иерархию преступлений».

Вообще для правовой истории это довольно типично.

Закон часто переживает свою эпоху и логику, в которой он создавался.

Например, старый парижский полицейский регламент, запрещавший женщинам носить брюки без специального разрешения, существовал более 200 лет и был окончательно отменен лишь в 2013 году. У каждой старой цивилизации есть собственное кладбище забытых законов — иногда смешных, иногда пугающих, никогда не действующих, но порой, как в случае с «Черным кодексом», неожиданно возвращающихся в самый центр политической жизни.