«Я не принадлежу ни одной земле»

Мама всегда нас так воспитывала — надо поддерживать тех, кто находится сейчас в трудной ситуации.

Для меня было важно сделать акцент не на том, как все плохо в жизни этих детей, а на том, что есть выход.

Раньше, когда я делала свои социальные проекты и искала поддержки спонсоров, многие бренды или какие-то партнеры отвечали: «Хм… Может, вы нам другую рекламную кампанию сделаете, позитивненькую?»

Я звонила в ООН, они свели меня с НКО, которые помогли. Этого молодого человека положили в больницу, у него диагностировали рак желудка — он даже не знал, что у него рак.

И — самое главное — я хочу открыть бесплатный курс русского языка для беженцев, не только для взрослых, но и для детей.

Когда мне написали из УВКБ ООН, мама была очень тронута, до слез, потому что это было ее мечтой.

И мама мне говорит: «Ребенок не означает конец твоей жизни, ты просто берешь его с собой и идешь заниматься своими делами».

Наш дом взорвали. Это была последняя капля, после этого родители поняли, что дальше оставаться уже нельзя.

Оказалось, что мама находила деньги, давала в детском саду взятку, чтобы меня взяли в садик, давала взятку, чтобы меня взяли в школу,— а иначе это невозможно было сделать.

Когда ты живешь в стране, в которой у тебя нет прав, ты всегда живешь в страхе.

Я не боюсь об этом сейчас говорить, я, действительно, никогда не получала поддержки от официальных представителей Таджикистана. При этом я не стала меньше любить свой родной Таджикистан и таджиков.

Я часто вспоминаю — сижу весь год в школе в Москве, жду лета, когда уеду на каникулы в Таджикистан, и вот приезжаю к бабушке в Душанбе, а она уже договорилась с преподавателями, которые приходят ко мне все лето — каждый день заниматься.

В нашей таджикской культуре нет деления на двоюродных, троюродных, мы все — одна семья, комьюнити, бабушка нас так воспитывала.

Задача государства, общества — создать вот такую надежную спину для детей беженцев.

Постоянно коверкали мое имя. До такой степени, что я привыкла называть себя Машей, чтобы облегчить другим произношение.

Получается, что если ты таджик, то надо покупать отношение окружающих.

Я очень хочу, чтобы общество наше изменилось, чтобы мы сами имели право выбрать, кем быть.

Я себя принимаю, я ценю себя такой, потому что этот внешний вид — результат моих переживаний, страданий, и они для меня важны.

Я признала тогда все свои ошибки, у меня сейчас в коллективе запрещено шутить про геев, запрещены расистские шутки.

Я сама постоянно недославянка-недотаджичка, всегда «недо-», и в Лос-Анжелесе я тоже чувствовала себя Ваней.

Я вдруг поняла, что мы все боимся друг другу верить, можем навешать 150 ярлыков, придумать миллион причин, лишь бы не верить.

Когда я говорю, что надо помогать и абьюзерам, меня критикуют, в первую очередь те люди, кто прошел опыт абьюза. У них очень много обид, я это понимаю, но время пройдет, они, может быть, изменят свое отношение, ведь на кону человеческая жизнь — и абьюзер тоже человек.

Я считаю, что насилие только в единичных случаях имеет генетические причины, в основном это идет от общества, в котором будущий насильник живет.

Я же чувствую себя уязвимой, как и все, и мне тоже нужно, чтобы музыка меня поддерживала.

Если я буду делать то, что не по мне, я жить не смогу.