«МГУ напоминает зиккурат, нарисованный Диснеем»

Здесь ничего не изменилось: в общественных местах все еще витал слабый запах колбасы, люди все еще занимали очередь и передавали мелочь за проезд, в местном театре ставили "Мастера и Маргариту", и все было пропитано чувством, озаряющим каждое лицо и каждое здание,— чувством приземленной, порой гротескной человечности и возвышенной духовной красоты.

Главное здание МГУ издалека напоминает зиккурат, нарисованный Диснеем. Внутри, как в средневековом замке, есть все, чтобы поддерживать жизнь в случае осады.

Американцы совершенно заворожены русскими банями, их роскошью,— однако для многих представителей русской интеллигенции баня служит напоминанием о наследии деревенской жизни, которую они предпочли бы забыть.

Я поражена обильным украшением общественных зданий в Советском Союзе: театров, церквей, станций метро. Многие из этих украшений из дореволюционного времени, некоторые современны, однако они все резко контрастируют с унынием личных жилищ, которые я видела.

Без своих мешковатых платьев в цветок и дешевых туфель советские женщины выглядели так, как я их себе и представляла: коренастые, порой с гротескными выпуклостями, и невероятно привлекательные своей абсолютной непосредственностью и скромностью.

Порочность системы поддерживается в основном не желанием сохранить саму систему, а самыми низкими личными мотивами, преобладающими в человеческой природе.

Здесь обычные люди демонстрируют такую страсть к искусству и литературе, которую в Америке приняли бы за позу. <...> По-видимому, более жесткая среда развивает чувствительность. Впрочем, эта идея не нова — примеры людей, живущих на островах, в тюрьмах и монастырях, свидетельствуют о том же.

Протестантская этика не смогла здесь укорениться. Природа русского человека явно содержит недостаточные запасы чувства вины за безделье или проживание за чужой счет; распространенные здесь щедрость и взаимозависимость сделали подобные ситуации вполне обыденными.