'/%3e%3cpath%20fill-rule='evenodd'%20clip-rule='evenodd'%20d='M14.3017%2018.2207H15.3723L14.8352%2016.9716L14.3017%2018.2207ZM14.0381%2018.8502L13.7205%2019.5769H12.9973L14.5351%2016.0881H15.1601L16.6917%2019.5769H15.9493L15.6357%2018.8502H14.0381ZM25.6746%2019.5744H26.3736V16.0879H25.6746V19.5744ZM22.8929%2018.0766H24.1812V17.4409H22.8929V16.7264H24.7631V16.0905H22.1942V19.5767H24.8304V18.9408H22.8929V18.0766ZM20.1158%2018.4886L19.3234%2016.0879H18.7452L17.9528%2018.4886L17.1817%2016.0898H16.4277L17.6446%2019.5789H18.2308L19.0245%2017.2871L19.8181%2019.5789H20.4094L21.6232%2016.0898H20.8887L20.1158%2018.4886ZM11.9304%2018.0863C11.9304%2018.6538%2011.6486%2018.9571%2011.1368%2018.9571C10.6222%2018.9571%2010.3388%2018.645%2010.3388%2018.0621V16.0902H9.63046V18.0863C9.63046%2019.0681%2010.1761%2019.6312%2011.1271%2019.6312C12.0875%2019.6312%2012.6381%2019.0574%2012.6381%2018.0571V16.0881H11.9304V18.0863ZM7.94048%2016.0881H8.64841V19.5791H7.94048V18.1613H6.34117V19.5791H5.63281V16.0881H6.34117V17.4962H7.94048V16.0881Z'%20fill='white'/%3e%3cpath%20fill-rule='evenodd'%20clip-rule='evenodd'%20d='M16.0069%2011.6456C13.556%2011.6456%2011.5625%209.65187%2011.5625%207.20117H12.1903C12.1903%209.30551%2013.9026%2011.0176%2016.0069%2011.0176C18.1113%2011.0176%2019.8236%209.30551%2019.8236%207.20117H20.4514C20.4514%209.65187%2018.4576%2011.6456%2016.0069%2011.6456Z'%20fill='white'/%3e%3cdefs%3e%3clinearGradient%20id='paint0_linear_17199_5762'%20x1='1336'%20y1='2.75586'%20x2='1336'%20y2='2669.42'%20gradientUnits='userSpaceOnUse'%3e%3cstop%20stop-color='%23FB6361'/%3e%3cstop%20offset='1'%20stop-color='%23ED3E45'/%3e%3c/linearGradient%3e%3c/defs%3e%3c/svg%3e)
«Меня убивает проституция новорожденной мысли»
Юрий Лотман о том, как жить русской литературой
28 февраля исполняется 100 лет со дня рождения Юрия Лотмана — великого филолога и культуролога, одного из основоположников тартуско-московской семиотической школы, человека, чьи книги заставили не одно поколение советских читателей по-новому взглянуть на классическую русскую литературу. Анастасия Ларина перечитала письма Лотмана и собрала цитаты о том, каково это — жить с Пушкиным и Карамзиным.
Из личного архива проф. Л. Н. Киселевой
1
Как ваша книга? Я получил корректуру своей. Ничего более забавного я еще не читал в жизни: они набрали целые страницы из другой рукописи, а мои — потеряли. Получилось, клянусь Вам! — очень хорошо. Текст совершенно деавтоматизировался и приобрел приятное разнообразие. Но каково тому автору, который читает мои куски в своей книге?! Судя по тексту — книга о Чайковском.
Как ваша книга? Я получил корректуру своей. Ничего более забавного я еще не читал в жизни: они набрали целые страницы из другой рукописи, а мои — потеряли. Получилось, клянусь Вам! — очень хорошо. Текст совершенно деавтоматизировался и приобрел приятное разнообразие. Но каково тому автору, который читает мои куски в своей книге?! Судя по тексту — книга о Чайковском.
2
Я застрял в статье о Карамзине, как блоха на войне,— пишу уже 40-е страницы машинописи, а все еще не разделался с введением — анализом того, что и почему Карамзин не включил в «Письма». Но мне интересно, ибо я пустился в свободные фантазии.
Я застрял в статье о Карамзине, как блоха на войне,— пишу уже 40-е страницы машинописи, а все еще не разделался с введением — анализом того, что и почему Карамзин не включил в «Письма». Но мне интересно, ибо я пустился в свободные фантазии.
3
Я получил довольно доброжелательные рецензии на «Онегина» (хотя и много глупостей; Макогон, например, пишет, что я унижаю Пушкина утверждением, что имя Евгений имело литературную традицию как имя щеголя, и тем, что указываю, что в 1820 году реальная погода была не такой, как описал Пушкин).
Я получил довольно доброжелательные рецензии на «Онегина» (хотя и много глупостей; Макогон, например, пишет, что я унижаю Пушкина утверждением, что имя Евгений имело литературную традицию как имя щеголя, и тем, что указываю, что в 1820 году реальная погода была не такой, как описал Пушкин).
4
Буду во вторую половину мая в Питере и буду рад с вами там покарамзиниться.
Буду во вторую половину мая в Питере и буду рад с вами там покарамзиниться.
5
Сударь! Вы, конечно, понимаете, что я прикидывался первые 40 лет вашей жизни овечкой лишь затем, чтобы во вторые скинуть шкуру и предстать перед вами во всей красе! Где статья о Карамзине!?! Где она, вопрошаю я вас! Моя часть пишется, кипит, горит, а где же ваша?
Сударь! Вы, конечно, понимаете, что я прикидывался первые 40 лет вашей жизни овечкой лишь затем, чтобы во вторые скинуть шкуру и предстать перед вами во всей красе! Где статья о Карамзине!?! Где она, вопрошаю я вас! Моя часть пишется, кипит, горит, а где же ваша?
6
Рецензию на Лихачева — Панченко: это единственный экземпляр — у меня другого нет. Просмотрите на предмет: не обидится ли Лихачев, ибо, как говорил Пушкин, дружбу сотворил Господь, а литературу мы, грешные.
Рецензию на Лихачева — Панченко: это единственный экземпляр — у меня другого нет. Просмотрите на предмет: не обидится ли Лихачев, ибо, как говорил Пушкин, дружбу сотворил Господь, а литературу мы, грешные.
7
Устал, как собака (кончил книгу в 20 п. л.— комментарий к «Евгению Онегину» для «Просвещения»), и хочется поступить, как Лев Толстой: уйти пешком, куда глаза глядят.
Устал, как собака (кончил книгу в 20 п. л.— комментарий к «Евгению Онегину» для «Просвещения»), и хочется поступить, как Лев Толстой: уйти пешком, куда глаза глядят.
8
Вышел мой «Евгений Онегин». Уф! Не могу скрыть, что для меня это большое событие. Вообще я довольно равнодушен к вышедшим работам. Пока она в работе, в печати, она болит, за нее трясешься, испытываешь все эмоции — от ненависти до пламенной любви. Но стоит ей появиться, как она как бы умирает, лежит себе дохлая, мне до нее и дела нет. Но об «Онегине» я этого почему-то сказать не могу — он и вышел, а пуповины не оборвал.
Вышел мой «Евгений Онегин». Уф! Не могу скрыть, что для меня это большое событие. Вообще я довольно равнодушен к вышедшим работам. Пока она в работе, в печати, она болит, за нее трясешься, испытываешь все эмоции — от ненависти до пламенной любви. Но стоит ей появиться, как она как бы умирает, лежит себе дохлая, мне до нее и дела нет. Но об «Онегине» я этого почему-то сказать не могу — он и вышел, а пуповины не оборвал.
9
Поставлю вам диагноз: основа вашей болезни — усталость, чудовищная и многолетняя. Ведь мы все как добрые лошади — тянем до последнего. Толстой писал своей двоюродной тетушке А. А. Толстой, что она как добрая лошадь (он просил ее похлопотать за кого-то при дворе) — сначала ужаснется новому грузу, а потом вляжет в хомут: «Ну что ж, я готова, сколько там вас насело!» Вот так и мы — вляжем в хомут и готовы.
Поставлю вам диагноз: основа вашей болезни — усталость, чудовищная и многолетняя. Ведь мы все как добрые лошади — тянем до последнего. Толстой писал своей двоюродной тетушке А. А. Толстой, что она как добрая лошадь (он просил ее похлопотать за кого-то при дворе) — сначала ужаснется новому грузу, а потом вляжет в хомут: «Ну что ж, я готова, сколько там вас насело!» Вот так и мы — вляжем в хомут и готовы.
10
Вот лежат передо мной «Письма русских писателей XVIII века». Вообще книга содержит много интересного, хотя и вышла несколько ощипанной: Макогоненко мне сообщил, что над ней в последнюю минуту была проведена операция насильственного удаления нескольких писем Сумарокова, содержащих бестактные высказывания насчет употребления Ломоносовым спиртных напитков.
Вот лежат передо мной «Письма русских писателей XVIII века». Вообще книга содержит много интересного, хотя и вышла несколько ощипанной: Макогоненко мне сообщил, что над ней в последнюю минуту была проведена операция насильственного удаления нескольких писем Сумарокова, содержащих бестактные высказывания насчет употребления Ломоносовым спиртных напитков.
11
Я много работаю — две мои книги в производстве в ленинградских издательствах, и если слово «бумага» не исчезнет из нашего обихода, то, может быть, и выйдут.
Я много работаю — две мои книги в производстве в ленинградских издательствах, и если слово «бумага» не исчезнет из нашего обихода, то, может быть, и выйдут.
12
Вообще же, если Карамзин выйдет из этого зверинца — будет диво. А тут, между прочим, Макогон переиздает двухтомник, а «Огонек» — «Письма русского путешественника», так что Карамзин вышел в люди. (Как говорила Древлянская, вполне приличный писатель, только вот его причесать надо: прямо не издательство, а парикмахерская!)
Вообще же, если Карамзин выйдет из этого зверинца — будет диво. А тут, между прочим, Макогон переиздает двухтомник, а «Огонек» — «Письма русского путешественника», так что Карамзин вышел в люди. (Как говорила Древлянская, вполне приличный писатель, только вот его причесать надо: прямо не издательство, а парикмахерская!)
13
Не могу согласиться с тобой в оценке личности Карамзина (видно, я тебя не убедил своей книгой). Нет, это был очень хороший, хотя и очень разочарованный человек. А вот что касается Эйзенштейна, то очень плохо отношусь к этому деятелю. Он был очень талантлив, но до мозга костей авангардист в худшем смысле, то есть признавал художественный прием и был совершенно равнодушен к истине и морали.
Не могу согласиться с тобой в оценке личности Карамзина (видно, я тебя не убедил своей книгой). Нет, это был очень хороший, хотя и очень разочарованный человек. А вот что касается Эйзенштейна, то очень плохо отношусь к этому деятелю. Он был очень талантлив, но до мозга костей авангардист в худшем смысле, то есть признавал художественный прием и был совершенно равнодушен к истине и морали.
14
В качестве побочного продукта занялся Лермонтовым — я его совсем плохо знаю. Собираюсь в этом году читать спецкурс странного типа: две параллельных монографии — «Карамзин» и «Лермонтов».
В качестве побочного продукта занялся Лермонтовым — я его совсем плохо знаю. Собираюсь в этом году читать спецкурс странного типа: две параллельных монографии — «Карамзин» и «Лермонтов».
15
Нахожусь в глубокой тоске — читаю корректуры своей книги и убеждаюсь, что это г... .
Нахожусь в глубокой тоске — читаю корректуры своей книги и убеждаюсь, что это г... .
16
Грустно было узнать целую кучу сплетен о себе. Меня огорчило, когда я узнал, что недавно в Герценовском институте с кафедры говорили, что мои работы суть явления того же порядка, что и романы Пикуля и творчество Аллы Пугачевой,— для толпы, а подлинная рафинированная культура выше их.
Грустно было узнать целую кучу сплетен о себе. Меня огорчило, когда я узнал, что недавно в Герценовском институте с кафедры говорили, что мои работы суть явления того же порядка, что и романы Пикуля и творчество Аллы Пугачевой,— для толпы, а подлинная рафинированная культура выше их.
17
Беда не в невежестве — у кого его нет, а в полном отсутствии добросовестности мысли, в продажности насквозь. Кошмаром Достоевского были дети-проститутки, а меня убивает проституция новорожденной мысли. Но как-то и это не огорчает по-настоящему — слишком уж частность.
Беда не в невежестве — у кого его нет, а в полном отсутствии добросовестности мысли, в продажности насквозь. Кошмаром Достоевского были дети-проститутки, а меня убивает проституция новорожденной мысли. Но как-то и это не огорчает по-настоящему — слишком уж частность.
18
Если честно — то тяжело, больно и, как писал Тютчев в горькое для него время,— «не живется». Но человек — странное животное: в это самое, тяжкое до невыносимости, время я надиктовал небольшую — в 8 печатных листов, но очень важную для меня (объективно, может быть, бред) книжку, где суммировал все постепенно вызревавшие мысли о том, что такое история вообще и почему на всем ее протяжении голодные и окруженные опасностями люди отдавали свои небольшие силы такому бесполезному делу, как искусство.
Если честно — то тяжело, больно и, как писал Тютчев в горькое для него время,— «не живется». Но человек — странное животное: в это самое, тяжкое до невыносимости, время я надиктовал небольшую — в 8 печатных листов, но очень важную для меня (объективно, может быть, бред) книжку, где суммировал все постепенно вызревавшие мысли о том, что такое история вообще и почему на всем ее протяжении голодные и окруженные опасностями люди отдавали свои небольшие силы такому бесполезному делу, как искусство.
19
Но не будем предаваться элегиям, как говорят, «на печального и вошь лезет». Как говорил Пушкин, будем живы — будем и веселы. А живы мы еще будем.
Но не будем предаваться элегиям, как говорят, «на печального и вошь лезет». Как говорил Пушкин, будем живы — будем и веселы. А живы мы еще будем.
Подписывайтесь на канал Weekend в Telegram
Журнал «Коммерсантъ Weekend» №5
от 25.02.2022, стр. 6