Императорский физико-механик

Антонио Роспини не оставил заметного следа в истории физики как науки. Но в двухвековой истории преподавания физики в России он благодаря своим публичным лекциям по физике был и остается знаковой фигурой.

Миланское герцогство, где находился город Комо, с начала XVIII века входило в состав Австрии и за исключением коротких перерывов на протяжении всего века (в 1706–1796 и 1799–1800 годах) управлялось австрийскими губернаторами из Вены. Перерывы были связан с оккупацией австрийских владений на севере Италии войсками Наполеона и закончились вступлением армии Суворова в Милан. Но долго это не продлилось, с начала XIX века Бонапарт устроил тут Итальянскую республику, назначив себя ее президентом, а потом, став императором, превратил ее в 1805 году в Итальянское королевство и назначил вице-королем своего пасынка генерала Богарне. На Венском конгрессе после окончательного поражения Наполеона было решено не восстанавливать Миланское герцогство. Его территория в 1815 году вошла в состав вассального Австрии Ломбардо-Венецианского королевства. И только в 1859 году, когда в Комо вошли альпийские стрелки Гарибальди, город стал итальянским.

Родоначальник династии инженеров-изобретателей и бизнесменов Роспини, как назвали бы их сейчас, Андреа Роспини родился в Комо, но развернуть свое дело он сумел, только переехав в австрийский Грац. Комо для этого был слишком маленьким и провинциальным городком, а в Граце, хотя тот давно уступил Вене место резиденции Габсбургов и столицы Австрийской империи, был один из старейших в Европе университетов, да и оставался он все-таки столицей пусть теперь не всей империи Габсбургов, а только ее провинции Штирии.

Здесь, в Граце, Андреа Роспини открыл свою оптическую мастерскую. Европейскую известность как инженер-изобретатель он получил в 1809 году, когда в Париже в журнале Annales de chimie была опубликована статья «О параболической линзе Роспини, купленной в Вене французским правительством», а полгода спустя, в феврале 1810 года, эта статья была переведена и напечатана в английском A Journal of Natural Philosophy, Chemistry, and the Arts.

Оба ведущих на тот момент европейских научных журнала по физике сообщали: «Линза, сделанная в Граце известным механиком Роспини для алхимиков, предполагавших использовать ее для производства золота, была около 1 м в диаметре и фокусом в 2,5 м <…> состояла из двух стекол, соединенных железным обручем так, что получившийся сосуд вмещал от 30 до 90 четвертей винного спирта. Опыты показали, что линза сжигает алмаз в несколько секунд и плавит платину за несколько минут. Линза и зеркало суть разные оптические приборы, хотя речь могла идти об одном и том же: за линзу было уплачено столько же, сколько было запрошено за зеркало,— около 3000 флоринов». Сумма в 3 тыс. флоринов (1 тыс.) по тем временам была очень крупная. Потратить ее на линзу Роспини, сулившую французским алхимикам невиданное богатство, посоветовал Бонапарту генерал-квартирмейстер французской армии в покоренной Австрии Пьер Дарю.

Также в Граце Андреа Роспини, а потом его дети и внуки вели метеонаблюдения и фактически были местными синоптиками. Они в течение 42 лет трижды в день измеряли в Граце температуру и атмосферное давление и публиковали в местных газетах Graetzer Mercurius, Graetzer Burgerzeitung и Graetzer Zeitung в виде таблиц с «замечаниями к метеорографии», то есть с прогнозом погоды. Кстати, выяснили это австрийские историки науки совсем недавно: их доклад о Роспини-синоптиках был заслушан на заседаниях 68-го ежегодного собрания Австрийского физического общества в сентябре 2018 года.

Похоже, что этим же занимался в Петербурге его внук Антонио Роспини, который за несколько дней до разрушительного наводнения 7 ноября 1824 года, описанное Пушкиным в «Медном всаднике», зафиксировал такое низкое давление (686 мм рт. ст.), какого никогда не видел. Правда, в газетах своих прогнозов Антонио Роспини не публиковал, а рассказал об этом задним числом после наводнения. Позже, в середине XIX века, фотографы Роспини из Граца прославились на всю Европу качеством своих дагерротипов — «штирийской фотографией», как ее называют историки фотодела.

Бизнесом в Граце семейство Роспини не ограничилось и продолжило его расширять, выбрав для этого Санкт-Петербург. Здесь они появились еще при Екатерине II. Отец Антонио Роспини, «австрийской нации итальянский купец», приехал сюда не позже 1767 года. Но и свою малую родину Роспини не забывали. Там родился Антонио, там же жил и учился до 16 лет, пока отец не вызвал его в Петербург. Здесь Антонио в 1807 году натурализовался, стал Антоном Францевичем Роспини и прожил всю остальную свою жизнь, став здесь купцом 1-й гильдии, почетным библиотекарем Императорской публичной библиотеки и «императорским физико-механиком».

В Петербурге занимались бизнесом еще по меньшей мере двое представителей семейства Роспини. В 1779 году Андреем (Андрианом) Роспини, по профессии переплетчиком, здесь был открыт «эстампный кабинет». А в 1794 году в петербургские купцы 3-й гильдии с капиталом 1050 руб. был записан родившийся в Граце Иоганн Непомук Роспини, заявивший, что «торг желает производить книгами и эстампами». Выходило, что в Санкт-Петербурге Роспини занимались в основном книготорговлей, хотя в их лавке можно было купить «лучшие барометры и термометры».

Что же касается Антона Францевича Роспини, то интересы у него были шире, чем просто торговля. В Императорскую публичную библиотеку его в 1812 году пригласил как специалиста-библиографа, способного составить для нее каталог, ее новый директор президент Императорской Академии художеств Оленин. Министр народного просвещения Разумовский согласился на это назначение, хотя Роспини «как купца в действительной службе иметь не следует», и даже придумал, как обойти сословный запрет. Роспини назначили почетным библиотекарем, то есть работал он там над каталогом «забесплатно» да еще книги из своей книжной лавки дарил библиотеке.

Новым стартапом Роспини в Петербурге был его «физический кабинет», который он открыл в 1805 году. Сам он спустя годы писал: «Склонность моя к науке, сколько полезной, столько же и занимательной, была слишком сильна, чтобы могла удовлетвориться работою совершенно механическою». Но наука наукой, а деньги деньгами. Суть нового бизнеса Роспини заключалась в том, что он заказывал за границей, в основном в Англии, физические приборы, по получении дорабатывал их, как считал нужным, и поставлял в Академию наук, университеты и всем желающим. Также был готов брать в ремонт выходившие из строя научные приборы. В ассортименте его кабинета были и приборы его собственной конструкции, те же барометры и термометры, которые продавались в книжной лавке и эстампной мастерской семейства Роспини в Петербурге.

Фактически кабинет Роспини был конкурентом Инструментальной палаты Санкт-Петербургской Академии наук, где главным физико-механиком в течение 20 лет до 1801 года был Иван Кулибин. Туда же, в академическую Инструментальную палату, Роспини пригласили в 1820 году поработать над телескопом для обсерватории Юрьевского университета. Но телескоп так и не был достроен, а декан физико-математического факультета Казанского университета Лобачевский, посетивший кабинет Роспини в 1821 году и осмотревший его приборы, купил у него для своего университета только коллекцию окаменелостей.

Успешной оптовой поставкой приборов из кабинета Роспини было лишь оснащение ими Царскосельского лицея. Но и тут, похоже, не обошлось без конфуза. В «Дневниках Пушкина 1815 года» есть эпиграмма, смысл которой пушкинисты не могут объяснить до сих пор: «А Камараж взбесился, / Роспини обокрал; / А Фридебург свалился, / А граф захохотал». Но если знать, что Илья Антонович Камараж был в 1815 году надзирателем в лицее по хозяйственной части, то есть завхозом, то вполне логично будет предположить, что в лицее случился какой-то скандал с поставками приборов Роспини или их оплатой и разбирательством на повышенных тонах, свидетелями какового были лицеисты, и это их сильно развеселило.

Лишь в 1820-е годы оптовая продажа физических приборов у Роспини худо-бедно начала налаживаться. Его инструменты приобрели Медико-хирургическая академия, смоленская губернская гимназия, Императорский Гельсингфорсский университет, Главный педагогический институт и даже, говорят, Санкт-Петербургская и Киевская духовные академии. Но с самого начала доход от своего «физического кабинета», сначала небольшой, а потом заметный, Роспини стал получать, организовав при нем публичные лекции по физике с показом физических экспериментов. Начались они в том же 1805 году, но расцвета его лекторий достиг после завершения наполеоновских войн.

Вот объявление об этих лекциях в «Русском инвалиде» в 1816 году: «Курс опытной Физики. Почтенный и деятельный согражданин наш, г-н механик Роспини, по желанию некоторых особ, посещавших прошедшею зимою его курс опытной Физики, намерен продолжать оный и на сей год. Мы почитаем за долг наш упомянуть о сем и обратить внимание тех из читателей наших, кои не участвовали в прошлогоднем курсе, на красоту залы и на изобилие и превосходство инструментов… Изъяснения сделаны будут на французском языке. Лекции сии начнутся в первых числах ноября и продолжаться будут каждую среду и субботу, с 7 до 9 часов вечера. Подписная цена за весь курс, который состоять будет по крайней мере из 30 лекций, 125 руб. ассигнациями. Учители, сопровождающие своих воспитанников, имеют вход без особливого билета.Сказывают, что некоторые знатнейшие и образованнейшие дамы здешней столицы намерены удостоить сии лекции своим присутствием. Подписка принимается у г-на Роспини, в доме Католической церкви, на Екатерининском канале, где читаны будут и сами лекции».

В феврале 1817 года Роспини подает прошение о том, чтобы его физический кабинет получил статус «императорского» и финансирование из государственного бюджета. В нем он напоминает, что избрал Россию как «новое для себя Отечество». В императорском статусе его кабинета ему было отказано, но ему самому было разрешено именоваться «императорским физико-механиком» и даже выдано единовременное пособие в 5 тыс. руб.

На своих публичных лекциях Роспини выступал в качестве лаборанта, лишь демонстрируя опыты, иллюстрирующие ту или иную физическую закономерность. Как писали современники, «сожалительно, что он не имеет дара объяснять свои эксперименты ясным и понятным для всех образом». Лекции читали профессора Санкт-Петербургского университета: на русском языке Михаил Федорович Соловьев, на французском — Николай Петрович Делош. Последний еще преподавал в Смольном институте благородных девиц, так что имел опыт, как донести суть физики до образованнейших и знатнейших столичных дам. Лекции Соловьева были больше рассчитаны на недорослей из знатных семейств, которые получали домашнее образование и в сопровождении гувернеров ходили к Роспини получать знания по физике. По меньшей мере двое из них потом стали декабристами, но, конечно же, не благодаря знанию основ «динамики, гидродинамики и статики; натуры и качества воздуха, воды и огня; учения о свете; катоптрики и диоптрики; электрической и магнетической сил и гальванизма».

Публичные лекции в кабинете Роспини читались в Петербурге на протяжении четверти века, до 1829 года, когда его имя исчезает из поля зрения историков. Возможно, он умер в том году, но, может быть, просто уехал на историческую родину, в Комо, на заслуженный отдых. Проходили его лекционные курсы в разные годы в разных местах: в доме католической церкви на углу Садовой улицы и Екатерининского канала, в старом филармоническом зале, когда филармония переехала в здание Дворянского собрания, в доме Струговщикова на Офицерской улице, в доме на Исаакиевской площади напротив Адмиралтейства.

Более подробно о Роспини и его курсе практической физики можно почитать в работах сотрудника Института химической физики РАН и доцента МПГУ Михаила Бражникова, они свободно доступны в интернете и весьма информативны. Там помимо реконструкции публичных лекций Роспини по физике проведено их сравнение с содержанием учебников физики тех лет и с более ранними публичными лекциями по физике в Петербурге профессора Георга Вольфганга Крафта при Анне Иоанновне и Елизавете Петровне, а также более поздних — в Москве, где их читали в начале 1840-х годов адъюнкт кафедры физики Московского университета Михаил Спасский, а в 1860–1870-е годы профессор Николай Любимов.

Но самое интересное, на наш взгляд, в реконструкции Михаилом Александровичем Бражниковым курса лекций Роспини — это тот опыт, который показывал публике Роспини на завершающем курс занятии и который «служил к показанию, каким образом в телах неодушевленных можно производить движение, перемены видов и проч., на чем основываются так называемые фантасмагорическое обманы: “На декорации изображен Строганов сад, в том месте, где стоит египетский саркофаг; ярко светит луна. Бьет полночь. Из могилы подымается скелет и двигается на зрителя, брякая костями... и ворочая страшными глазищами... Подойдет к самому носу и исчезнет”».

Представив себе такое, невольно понимаешь, чего именно сейчас не хватает многочисленным курсам по ликбезу в области ИИ, причем не только в соцсетях, но и на межфакультетских курсах и лекториях по ИИ в солидных университетах. Подобного заключительного занятия.