Офлайн как новая роскошь

На форуме «Цифровые решения» вице-премьер Дмитрий Григоренко привел статистику потребления интернет-трафика в России. На каждого гражданина, заявил он, в среднем приходится порядка 1,5 Тб интернет-трафика в год, тогда как общемировой показатель скромно держится в районе 1 Тб. По данным Mediascope, среднее время чистого онлайна на одного россиянина составляет 4 часа 21 минуту в день, из которых соцсети занимают примерно половину. Впрочем, с точки зрения социологии, это не самый однозначный показатель.

В 2019 году колумнист The New York Times Нелли Боулз одной из первых детально описала феномен того, как сами создатели технологий в Кремниевой долине защищают своих детей от гаджетов. В своих статьях Human Contact Is Now a Luxury Goods» («Человеческий контакт теперь предмет роскоши») и Silicon Valley Nannies Are Being Asked to Sign No-Phone Contracts («Нянь в Кремниевой долине просят подписывать контракты о запрете смартфонов») она задавалась вопросом: как пользуются технологиями сверхбогатые люди?

Нелли Боулз исследовала глубокий социальный сдвиг, при котором реальный контакт с людьми стал символом богатства, а жизнь, проживаемая через экраны гаджетов, — признаком бедности. Автор статей отмечала, что исторический цифровой разрыв перевернулся с ног на голову. Если на заре компьютерной эры доступ к технологиям был привилегией элиты, то сегодня гаджеты превратились в самый дешевый способ развлечь, обучить или занять человека. Напротив, живой человеческий труд — время учителей, нянь, врачей и собеседников — превратился в дорогостоящую услугу, доступную далеко не каждому.

Исследуя быт элиты Кремниевой долины, Нелли Боулз показывала, как топ-менеджеры IT-компаний и состоятельные семьи осознанно изолируют своих детей от тех самых технологий, которые они создают для остальных. Их дети ходят в частные школы, где запрещены планшеты, а обучение строится на классических бумажных книгах, рисовании мелом на доске и прямом диалоге с преподавателем. Дома их окружают няни, подписавшие строгие соглашения об отказе от смартфонов, а живое общение и развитие социального интеллекта становятся главной инвестицией в их будущее.

В то же время бедные слои населения и рабочий класс получают так называемый «цифровой фастфуд». В государственных школах с ограниченным бюджетом внедрение планшетов и виртуальных программ подается под видом инноваций, хотя на самом деле это лишь способ сэкономить на зарплатах живых учителей. В результате дети из менее обеспеченных семей проводят перед экранами львиную долю времени, адаптируясь к жизни, где алгоритмы заменяют человеческую заботу, а онлайн-сервисы — реальное присутствие.

Автор проводила яркую аналогию между индустрией гаджетов и производителями фастфуда или сигарет. Приложения целенаправленно создаются так, чтобы вызывать привыкание и удерживать внимание человека как можно дольше. Однако богатые люди могут позволить себе «цифровой детокс», личных тренеров и полноценную жизнь оффлайн, в то время как люди с низким доходом оказываются заперты в цифровой среде.

Мысль о том, что интерфейс выступает формой замещения реальной жизни, имеет глубокую теоретическую предысторию. В 2010 году философ Николас Карр в работе «Пустышка. Что интернет делает с нашим мозгом» предупреждал: «цифровизация срезает глубину восприятия, предлагая взамен легкий, но суррогатный поток дофамина, удерживающий пользователя в состоянии непрерывной рассеянности».

В академической среде этот сдвиг оформляется в рамку критической теории Digital Poverty («цифровой бедности» или «цифрового неравенства»). Если на заре XXI века под цифровым неравенством понимали отсутствие доступа к сети, то сегодняшняя Digital Poverty определяется инверсией: неспособностью вырваться из алгоритмического загона. Когда онлайн-сервисы обладают практически нулевой предельной стоимостью масштабирования, их можно бесконечно отгружать населению с низкими доходами. Офлайн же — домашнее приготовление еды, офлайн-образование, культура непосредственного присутствия — требует инфраструктуры, земли, зданий и, главное, времени.