Чипы обеспечили корейский бюджет
Доходы от полупроводников обеспечат рекордный рост расходов Южной Кореи
Южная Корея представила проект бюджета на 2027 год с рекордным объемом расходов — 820,9 трлн вон ($596,8 млрд). По сравнению с бюджетом на 2026 год они увеличатся на 12,8% — это самый высокий темп роста государственных расходов за всю историю страны. Об этом пишет Reuters со ссылкой на ежегодный проект бюджета, который уже одобрило правительство, однако документ еще должен пройти рассмотрение в Национальном собрании.
Фото: Олег Харсеев / Коммерсантъ
Фото: Олег Харсеев / Коммерсантъ
Резкое увеличение расходов стало возможным благодаря ожидаемому росту налоговых поступлений. Согласно прогнозу налоговых доходов, в 2027 году государство рассчитывает собрать 584,4 трлн вон ($424,9 млрд) налогов. Это на 169 трлн вон ($122,8 млрд), или на 40,7%, больше показателя, заложенного в дополнительном бюджете 2026 года,— 415,4 трлн вон ($302 млрд). Поступления налога на прибыль компаний должны вырасти со 101,3 трлн вон ($73,7 млрд) до 216,7 трлн вон ($157,6 млрд) — на 113,9%. Власти связывают этот прогноз с сохранением текущей экономической ситуации на рынке полупроводников и ожидаемым ростом прибыли производителей чипов.
Масштаб роли полупроводников в южнокорейской экономике показывает августовская статистика внешней торговли. По данным министерства торговли, промышленности и ресурсов Южной Кореи, экспорт вырос на 68,7% год к году, до $98,25 млрд. Поставки полупроводников увеличились на 209%, до рекордных $46,65 млрд. Таким образом, на чипы пришлось около 47,5% всего экспорта страны за месяц (расчет «Ъ» по данным министерства). При этом экспорт остальных товаров также вырос на 20%.
Часть дополнительных налоговых доходов власти намерены направить в новый фонд реагирования на будущие вызовы объемом 162,3 трлн вон ($118 млрд). Из него 45,4 трлн вон ($33 млрд) в 2027 году планируется вложить в четыре направления: поддержку молодежи, новые источники роста, региональное развитие, а также образование и подготовку кадров. Еще 12,5 трлн вон ($9,1 млрд) власти используют для сокращения новых государственных заимствований.
Одновременно расходы на «три мегапроекта плюс ИИ» почти удвоятся — на 97,2%, до 21,3 трлн вон ($15,5 млрд). Непосредственно на сохранение технологического преимущества в сфере полупроводников предусмотрено 3,4 трлн вон ($2,5 млрд), в том числе 2,6 трлн вон ($1,9 млрд) — через специальный счет поддержки конкурентоспособности отрасли.
Инвестиции Южной Кореи в искусственный интеллект и микроэлектронику следует рассматривать не как поддержку отдельных отраслей, а как часть долгосрочной стратегии технологического развития страны, считает директор Центра научно-технологического прогнозирования ИСИЭЗ НИУ ВШЭ Александр Чулок. «Корейский форсайт до 2045 года охватывает умные и углеродно-нейтральные города, освоение космоса и Мирового океана, биомедицинские технологии, новые материалы. Инвестиции в ИИ и микроэлектронику необходимы для реализации этих задач», — поясняет эксперт.
Развитие платформенных технологий способно дать мультипликативный эффект для всей экономики, подчеркивает Александр Чулок. Поэтому прямое сопоставление расходов разных стран без учета их долгосрочных приоритетов может быть некорректным: ИИ и микроэлектроника являются не конечной целью, а инструментами экономического и технологического развития. Вложения в них могут обеспечивать отдачу, в несколько раз превышающую первоначальные затраты, отмечает эксперт.
Южная Корея смогла быстро «превратить» ИИ-бум в экспорт и налоги, потому что десятилетиями развивала полупроводниковую промышленность, подчеркивает генеральный директор АНО «Координационная лаборатория» Анна Сытник. Samsung и SK Hynix производят не GPU, а прежде всего HBM (High Bandwidth Memory — память с высокой пропускной способностью) и другую память, необходимую для работы ИИ-ускорителей, уточняет она. Поэтому, когда во всем мире резко выросло строительство дата-центров, уже существующие корейские фабрики быстро увеличили объемы производства, прибыль и налоговые выплаты, поясняет госпожа Сытник.
При этом у корейской конструкции есть и обратная сторона: когда половина экспорта приходится на один товар, бюджет становится заложником отраслевого цикла, отмечает основатель и генеральный директор Paragon Family Office Александр Абрамян. Рынок памяти как раз цикличен и может быстро развернуться — тогда правительство будет вынуждено резко пересматривать план расходов, который опирается на сверхприбыль двух корпораций, говорит он. России эта зависимость хорошо знакома по нефти: сейчас нефтегаз дает около 27% доходов бюджета, и это уже исторически низкий уровень, а раньше нефтегазовые доходы составляли более половины, напомнил эксперт.
А можно ли это повторить?
В России доля IT-сектора в ВВП страны к концу 2025 года удвоилась по сравнению с 2020 годом и составила 2,7% — это значимая, но не доминирующая доля, говорит заведующий кафедрой искусственного интеллекта Финансового университета Михаил Коротеев. Вместе с тем, по заявлению председателя правительства России Михаила Мишустина, объем продаж отечественного программного обеспечения и цифровых сервисов за 2025 год перешагнул отметку в 5 трлн руб. При этом, по словам эксперта, напрямую сравнивать в структуре ВВП экспорт дефицитных полупроводников и услуг не совсем корректно: в России не существует подобных южнокорейским производителей высокотехнологичных товаров, ориентированных на экспорт своей продукции.
При этом зависимость российского бюджета от IT пока остается умеренной, хотя увеличивается, говорит Анна Сытник. Сопоставимый с Samsung и SK Hynix фискальный эффект в России дают прежде всего нефтегазовые компании и «Сбер», уточняет она. По словам господина Чулока, существенное различие между Россией и Южной Кореей заключается в структуре финансирования исследований и разработок. В России государство активно поддерживает IT-отрасль за счет налоговых льгот и прочих фискальных мер, отмечает господин Коротеев. То есть государство в России субсидирует рост отечественного IT-сектора, что дает положительный технологический эффект, но влечет за собой ограничение доходов от IT-отрасли в бюджете страны, отмечает он.
Россия в свою IT-отрасль инвестирует, а не зарабатывает на ней, подчеркивает Александр Абрамян. Для аккредитованных IT-компаний налог на прибыль — 5% вместо 25%, страховые взносы — 7,6% вместо 30%. И по оценке Минфина, в 2022–2024 годах льготы обошлись бюджету в 1,3 трлн руб. Кроме того, российское IT работает в основном на внутренний спрос и перераспределяет рубли, которые в экономике уже есть, поэтому налоговая база от этого растет слабо, особенно с учетом льготного налогового режима, поясняет эксперт.
В Южной Корее же значительную роль играют сами компании, говорит Александр Чулок: даже при участии государства корейские корпорации сохраняют предпринимательский подход, который влияет на выбор приоритетов, скорость внедрения технологий и эффективность инвестиций. При этом государственная поддержка остается необходимой, однако наибольшего результата удается добиться при кооперации бизнеса с университетами, научными организациями, технологическими кластерами и институтами развития.
Отличается и природа бизнеса, отмечает господин Абрамян: Samsung и SK Hynix владеют заводами на десятки миллиардов долларов и на рынке памяти HBM занимают фактически олигопольное положение на фоне мирового дефицита. Разработка же софта устроена иначе, продолжает эксперт: сопоставимой концентрации рынка в руках пары таких компаний нет ни в одной стране. «Наши IT компании и так живут в сложных внутренних условиях, да еще и конкурируют на мировом рынке с сотнями других гигантов. Говорить о сверхприбыли не приходится», — рассуждает он.
Кроме того, отмечает госпожа Сытник, Россия же преимущественно внедряет ИИ на внутреннем рынке и остается зависимой от импортных процессоров, серверов и производственного оборудования. Поэтому Корея получает приток зарубежной выручки, а российский ИИ пока главным образом перераспределяет деньги внутри экономики, подчеркивает она.
Для устойчивого технологического развития необходима и кадровая политика, сформированная исходя из долгосрочного образа экономики, продолжает Александр Чулок. Корейский форсайт до 2045 года позволяет заранее определить, какие компетенции потребуются для достижения поставленных целей. Российский прогноз научно-технологического развития, рассчитанный до 2030 года, по мнению эксперта, уже нуждается в актуализации. «Необходимо не ограничиваться текущим спросом на отдельные профессии: сначала следует определить перспективные направления развития, затем — необходимые для них навыки и компетенции. Иными словами, кадровая политика должна формироваться на основе представления о будущем, а не быть продолжением сложившихся тенденций», — подчеркивает он.
У России свой путь
По словам Анны Сытник, российская IT-отрасль может стать важным источником экспорта и государственных доходов, но в обозримой перспективе вряд ли достигнет корейского масштаба. Для программного экспорта основными барьерами остаются санкции, сложности международных платежей, дефицит специалистов по глобальному продвижению и ограниченный доступ к зарубежным платформам, перечисляет она. Также надо принимать во внимание недостаток инвестиций и дефицит высококвалифицированной рабочей силы, добавляет Михаил Коротеев. «Российская IT-отрасль во многом ориентирована на внутреннее потребление и обеспечение технологического суверенитета страны, а не на чистый экспорт высокотехнологичной продукции и услуг», — подчеркнул он.
При этом опыт создания технологических решений в условиях ограниченного доступа к капиталу, оборудованию и внешним рынкам может стать конкурентным преимуществом России, полагает господин Чулок. Речь может идти не только об экспорте отдельных разработок в сфере ИИ или микроэлектроники, но и о комплексных моделях построения независимой технологической инфраструктуры. По мнению господина Чулока, российская инженерная школа, накопленные технологические заделы и опыт поиска эффективных решений в условиях санкций могут быть востребованы странами, стремящимися снизить зависимость от крупнейших технологических держав. Экспортным предложением России в этом случае могут стать системы обеспечения технологического суверенитета, включающие принципы, компетенции и подходы к созданию собственной инфраструктуры в области искусственного интеллекта и микроэлектроники.
Более реалистичный путь для России — развивать экспорт решений в сфере кибербезопасности и финтеха, промышленного ИИ, программного обеспечения для энергетики и суверенных цифровых платформ, а также цифровых решений для атомной и космической отраслей, в которых страна сохраняет сильные компетенции, считает госпожа Сытник.
«Так что вопрос не в том, способно ли российское IT стать бюджетообразующим, а в размере внешнего рынка, к которому у него есть доступ. Пока доступ к внешнему рынку ограничен, отрасль будет расти внутри страны, но корейского эффекта для бюджета в обозримом будущем не даст», — резюмировал Александр Абрамян.