'/%3e%3cpath%20fill-rule='evenodd'%20clip-rule='evenodd'%20d='M14.3017%2018.2207H15.3723L14.8352%2016.9716L14.3017%2018.2207ZM14.0381%2018.8502L13.7205%2019.5769H12.9973L14.5351%2016.0881H15.1601L16.6917%2019.5769H15.9493L15.6357%2018.8502H14.0381ZM25.6746%2019.5744H26.3736V16.0879H25.6746V19.5744ZM22.8929%2018.0766H24.1812V17.4409H22.8929V16.7264H24.7631V16.0905H22.1942V19.5767H24.8304V18.9408H22.8929V18.0766ZM20.1158%2018.4886L19.3234%2016.0879H18.7452L17.9528%2018.4886L17.1817%2016.0898H16.4277L17.6446%2019.5789H18.2308L19.0245%2017.2871L19.8181%2019.5789H20.4094L21.6232%2016.0898H20.8887L20.1158%2018.4886ZM11.9304%2018.0863C11.9304%2018.6538%2011.6486%2018.9571%2011.1368%2018.9571C10.6222%2018.9571%2010.3388%2018.645%2010.3388%2018.0621V16.0902H9.63046V18.0863C9.63046%2019.0681%2010.1761%2019.6312%2011.1271%2019.6312C12.0875%2019.6312%2012.6381%2019.0574%2012.6381%2018.0571V16.0881H11.9304V18.0863ZM7.94048%2016.0881H8.64841V19.5791H7.94048V18.1613H6.34117V19.5791H5.63281V16.0881H6.34117V17.4962H7.94048V16.0881Z'%20fill='white'/%3e%3cpath%20fill-rule='evenodd'%20clip-rule='evenodd'%20d='M16.0069%2011.6456C13.556%2011.6456%2011.5625%209.65187%2011.5625%207.20117H12.1903C12.1903%209.30551%2013.9026%2011.0176%2016.0069%2011.0176C18.1113%2011.0176%2019.8236%209.30551%2019.8236%207.20117H20.4514C20.4514%209.65187%2018.4576%2011.6456%2016.0069%2011.6456Z'%20fill='white'/%3e%3cdefs%3e%3clinearGradient%20id='paint0_linear_17199_5762'%20x1='1336'%20y1='2.75586'%20x2='1336'%20y2='2669.42'%20gradientUnits='userSpaceOnUse'%3e%3cstop%20stop-color='%23FB6361'/%3e%3cstop%20offset='1'%20stop-color='%23ED3E45'/%3e%3c/linearGradient%3e%3c/defs%3e%3c/svg%3e)
Погибшие обрели покой
А живые — нет
похороны
Вчера в Москве прошли первые похороны жертв пятничного взрыва. На Котляковском кладбище хоронили Нину Скорову сорока четырех лет. На Даниловском кладбище хоронили Ивана Аладьина семнадцати лет. Погибшие ехали во втором вагоне от головы состава. Нина Скорова случайно, Иван Аладьин — потому что всегда ездил во втором вагоне. На похороны Нины Скоровой не пустили журналистов, на похоронах Ивана Аладьина друзья его отца обещали отомстить "арбузникам".
Два автобуса въехали на территорию Котляковского кладбища около трех часов дня. Журналисты взяли свои камеры и пошли следом за автобусами. Но в воротах журналистов остановил вежливый милиционер и сказал, что родственники погибшей против того, чтобы на похоронах присутствовали журналисты.
Может быть, родственники заранее просили милиционеров не пускать журналистов, может быть, по рации, но никто не стал спорить. Говорят, похороны были быстрые и молчаливые. Все запомнили венок с черной лентой "Милой мамочке".
Родственники Ивана Аладьина не были против присутствия журналистов. Или просто похороны Ивана на Даниловском кладбище были утром, и милиционеры не успели получить указаний.
— Вот как быстро все бывает,— отец, Василий Аладьин, стоял на морозе без шарфа, в спортивной шапке. Когда сына отпевали в кладбищенской церкви, он молча постоял у гроба несколько минут, а потом вышел. У гроба осталась только мать. Она молча сидела и смотрела на лоб сына, перевязанный венчиком с молитвой, просто сидела и смотрела, минут сорок.
Молодые люди, друзья Ивана, говорили, что через неделю ему должно было исполниться восемнадцать. Они говорили еще, что у него было прозвище Диспетчер, потому что он любил болтать. Рассказывали о "гаражном деле", Иван любил машины и все время их чинил. У отца — своя автомастерская. Сын хотел заняться тюнингом машин. Отец подарил Ивану старенький Volkswagen. Прав не было, и он все хотел их получить, чтобы ездить на собственном автомобиле, как взрослому.
— Он нормальный парень, красавец. Две девчонки у него было,— говорили друзья,— ну, в смысле — старая и новая.
Отец говорил:
— Любимый вагон. Он всегда во втором вагоне ездил. Его взрывной волной отбросило. Я видел его, точно видел по телевизору — Euronews показывало трупы, так я смотрю — мой Ваня лежит.
Когда гроб стали опускать в могилу, отец к могиле не подходил.
— Что мне там делать, землю кидать? Поздно уже что-то делать.
Кто-то из друзей отца подошел к нему, протянул несколько пятисотенных купюр и сказал:
— Возьми на долгую память.— И еще сказал:— Они же не люди.
Кто-то из стоявших рядом друзей сына продолжил мысль взрослого:
— Этих "арбузников" резать надо. Они не люди. Они, когда толпой, смелые. Мне мент знакомый рассказывал. А если под ребро — сразу маму зовут. Их надо давить, на части резать, а потом кормить этой баландой, чтоб дохли.
Друзья отца объясняли друзьям сына, что надо охранять свою территорию, а друзья сына рассказывали взрослым, что их четверо в "гаражном деле" было и чужих они не пускали. Они и теперь не станут никого пускать — "арбузников" уж точно.
К гробу выстроилась длинная очередь прощаться. Какая-то пожилая женщина стала читать стихотворение, которое сама сочинила: что-то о мире и спокойном сне. Она не была родственницей Ивана, она по телевизору узнала про похороны и пришла прочесть стихи.
— Это война,— говорил кто-то в толпе.— Почему президенту не докладывают, что это война? У него, что, собственных стукачей нет?
— Надо нам брать все в свои руки, район за районом,— говорили взрослые.
— Надо мочить их, пока нас всех не убили,— говорили дети.
ВАЛЕРИЙ Ъ-ПАНЮШКИН, ЮЛИЯ Ъ-ТАРАТУТА
Газета «Коммерсантъ» №23
от 10.02.2004, стр. 7