Дайте мне ее
подарки/рассказ
Под Новый год даже читателю полагается подарок. Эта рождественская история — подарок нашим читателям от ЛЮДМИЛЫ ПЕТРУШЕВСКОЙ.
У каждой рождественской истории есть свое печальное начало и свой счастливый конец (якобы конец, жизнь не застревает на этом пункте). Тем не менее две судьбы встретились, а одна началась задолго до описываемого хеппи-энда, а именно в конце марта.
Некто Миша был не слишком удачливый композитор, презираемый в семье своей жены, за ним числилось два десятка песен для детского хора с фортепьяно, а также серьезные произведения, среди которых были две симфонии, Пятая и Десятая, названные так в шутку. Как пробиться — это вопрос вопросов, пока что Миша подрабатывал концертмейстером, тапером и среди прочего иногда и клавишником при разных разбойных группах, производивших чес по ночным клубам. Группы, правда, работали под фанеру, и для такого случая у Миши имелся рыжий парик и усы, а иногда и накладной бюст и дамская блузка. Чистой воды "В джазе только девушки". Много беготни, мало денежек.
В том числе Мишу как-то наняли почти бесплатно написать музыку к дипломному спектаклю на актерском факультете какого-то университета искусств. Ему платили опять-таки как концертмейстеру-почасовику, слезы. Миша взялся за работу уныло, сидя ночами на кухне, пока семья жены спала.
Тут на арену выступает второе действующее лицо, похожее на лягушонка, худое и невзрачное, студентка актерского факультета того же университета Карпенко. Бывают такие создания, которые вынуждены компенсировать удары судьбы живостью и беззаботным ко всему отношением. Первый удар судьбы для Карпенко была ее внешность: рот до ушей и неправдоподобно большие глаза. Носа там почти не существовало, какие-то две скромные дырочки. Карпенко не красилась и усугубляла свой вид тем, что утягивала вокруг и так высоковатого лба кое-какие волосы, небогатые от природы. Лягушонок!
Ее приняли за бесспорный актерский талант, она так прочла басню, что матерые педагоги, заскучавшие к концу первого тура, охотно заржали.
Но к таланту нужны и еще некоторые качества, неизвестно какие. Пробивная сила, к примеру. Женский шарм. Карп была скромна до убогости.
У сокурсниц протекали бурные романы, их то и дело встречали на навороченных иномарках, Карпенко же никому не была интересна, кроме некоторых педагогов, особенно ее донимала преподаватель вокала, требуя и требуя работы, раз природа не дала ей голоса Марии Каллас. По танцу Карпенко тоже числилась в бездарно-трудолюбивых и ежедневно сорок пять минут кланялась у балетного станка. Но кого, спросите вы, такая артистка должна была играть? Правильно, служанок и старушек. А служанки и старушки не поют и не танцуют.
Слава Богу, что в выпускном спектакле по финскому роману "За спичками" Карпик получила роль Лошади (без слов, зато с танцем). Затем преподаватель вокала самолюбиво поскандалила на кафедре актерского мастерства насчет своей ученицы, и Карпику было разрешено спеть в спектакле что-нибудь недлинное. Педагог тоже хотела продемонстрировать итог своей каторжной работы.
Петь лошади было нечего, и тут они и встретились с композитором Мишей. Эти двое остались в пустой аудитории, Карпик быстро ухватила предложенную мелодию и тут же подобрала какие-то слова. Миша восхищенно отнесся к сочиненному студенткой тексту. Он глядел на нее, хлопая глазами и тряся головой. В результате она неслась в общагу ночью как на крыльях.
Никто и никогда с таким восторгом не смотрел на Карпенко, она выросла в суровой семье на Севере, мать была из рода ссыльных, то есть в какие-то далекие времена предки жили в своих имениях и, вероятно, танцевали на балах. Но в данном веке в доме было четверо детей, мать работала фельдшером, и семья кормились с огорода. Единственно, чем отличались женщины Карпенко — своей природной сдержанностью, золотыми косами и величавой красотой. Лягушонок пошла в отца. Отец, однако, полярный вертолетчик, выйдя на пенсию, бросил жену и уехал. Тут же и Лягушонок отчалила и подалась в актрисы, и была как бы забыта своей окаменелой матерью. Они не виделись уже пять лет. До родного поселка пришлось бы за бешеные деньги ехать семь суток на поезде и тридцать шесть часов на автобусе, потом семь на другом, да еще он мог и не ходить. На письма мать отвечала месяца через три-четыре.
Короче, Карп с Мишей хорошо поработали над образом Лошади, Миша даже на радостях приволок старую пишущую машинку "Москва", единственное наследство от иногородней матери, и в самом конце марта (запомним эту дату) в университете искусств был показ материала для кафедры.
Спектакль одобрили, мастер сдержанно похвалил образ Лошади, особенно ее танец-чечетку на каблуках-копытах. Педагог по вокалу тогда выступила с анализом образа Лошади в смысле вокального мастерства и заколебала коллег рассказом о бельканто и как его преподавать в случае средних способностей.
Зрители же горячо приняли образ Лошади, хохотали и кричали "браво".
Как сонные мухи, Карпик с Мишей собирали ноты, а когда очнулись, все было кончено, народ отчалил, метро уже не возило, и эти двое пошли вверх по черной лестнице, Миша там уже раньше ночевал.
У чердака, за щитами каких-то декораций стоял продавленный матрац. Миша впервые изменил жене-педагогу, Карп стала женщиной без звука жалобы.
В дальнейшем спектакль с большими трудами повезли на студенческий фестиваль в маленький финский городок Хювяскюля, и там Карпенко получила приз за лучшую женскую роль второго плана. Текст грамоты был по-фински, ее повесили в рамке на кафедре, а статуэтку отдали на хранение мастеру курса.
И из студентов этого курса мастер создал наконец свой театр где-то на окраине Москвы. Муниципалитет предоставил помещение типа склада. Директором стал старый друг мастера, опытная лиса Осип Иванович Тартюк (в дальнейшем Оська).
Оська стал искать следующую пьесу. Финский эпос с поющими лошадьми мало кого мог заинтересовать в спальном районе Москвы и в сугубо деловом муниципалитете, куда чиновники съезжались на бронированных джипах на случай взрыва. Финская деревня, еще чего!
Поэтому Карпика не взяли в штат театра. Тощая лупоглазая артистка не приглянулась Оське. Он любил толстых. Каждую полную женщину он театрально провожал возгласом "какой кентавр пошел!" и на банкетах после третьей рюмки горделиво утверждал, что "во всех случаях меня интересует только толстый зад".
Безработная выпускница Карпенко побегала и нанялась на окраинную оптовку продавцом овощей, пока что на два дня в неделю и за небольшие деньги. Положение ее было тяжелым (четвертый месяц беременности).
В ближнем микрорайоне она сняла койку на кухне в семье потомственных алкоголиков, Паши и его огромной жены по прозвищу Слон. Оба их сына сидели в зоне. Супруги летом ходили дружной парой в шортах, полученных от благотворительных организаций типа "врачи без границ", питались бесплатными обедами и искали бутылки в известных местах, как опытные грибники, под лавочками и по контейнерам. Слон даже подобрала себе у иностранцев какой-то импортный сиреневый капор с кружевами, точно под цвет лица, и носила его. Зимой они работали слепцами и свято хранили две палочки, черные очки и зачем-то собачий ошейник с ремешком под кроватью Карпа, все сложили за ее чемодан. Хорошо, что Слон никогда ничего не варила и в кухню заглядывала только по ошибке, когда бегала в преддверии белой горячки. Зато ночи напролет в их комнате шла гульба. Собирался высший двор, элитное общество окрестных людей, а также их близлежащих подруг, начинающих и пожилых красавиц. Абы кого, отщепенцев, не пускали. И эти отщепенцы иногда ломились в квартиру до зари, просились в рай, одиноко стуча копытом в битую дверь. К утру стандартно происходила драка. Иногда приезжали невыспавшиеся менты. Карпенко поменяла разбитое стекло в кухонной двери на обрезки крепкого теса, вставила замок и, вспомнив классику, приключения Одиссея, стала на ночь затыкать уши теплым воском. Все-таки она была очень образованным человеком. Ежедневно приходилось мыть ванну и неоднократно туалет.
Миша нашел Карпенко сразу, как только она, устроившись, приехала в театр с дарами — привезла в общежитие фруктов и оставила свой адрес подружке с курса. На всякий случай. Знала, однако, что делала.
Миша приехал не просто так, оказывается. У него была почти написана музыка неизвестно к чему. По этому поводу он остался ночевать и целовал Карпику ручки и ножки, так соскучился.
Карп ни слова не пикнула о беременности.
Из еды была только сырая морковь и вареная картошка с луком: продавцам разрешалось брать немного товара после работы.
Миша не мог спать — боялся криков за стеной и грохота в дверь — и убрался с первым поездом метро. Карпик подумала, что навсегда.
Однако через три дня Миша днем приехал с синтезатором. Пока он играл Карпику, под дверью кухни собрался и заплясал весь помоечный народ, разнообразно дергаясь, как маппет-шоу, и выкрикивая "ходи, чавелла!". Им музыка понравилась.
Карпик тут же стала сочинять пьесу, вытащив из-под кровати пишущую машинку, свою святыню.
Миша направил Карпа в верное русло, сказав, что сейчас играют только переводы с итальянского и надо писать сразу перевод.
Сюжет нашелся легко — конкурс красоты для телевидения в маленьком городке Саль Монелла. Все итальянские и испанские драматурги плюс Шекспир витали над Карпом ночами, когда она сидела за машинкой.
Миша предложил назвать автора Алидада Нектолаи, перевод У. Карпуй. Карпик сочинила сюжет, в котором действовали богатый адвокат, покровитель красавиц, его тощая жена в бриллиантах, ее подруга, которая одновременно была любовницей ее мужа и женой мэра, затем шел мэр — друг мафии, далее мафиози Лорка, Петрарка и Кафка (трио) и так далее. Главная героиня — малоизвестная певица и красотка — звалась Галлина Бьянка, она выступала со своей группой и ее руководителем Тото Тоэто.
Миша правильно сказал, что роли Галлины Карпику не видать, так что надо создать запасной вариант — менеджера с телевидения. Карпик назвала ее Джульетта Мамазина и наваляла для себя самой роль, почти целиком списанную с утренних монологов своей хозяйки, Слона, смягчив их до нормативной лексики: "Кто блин? Я блин?" (начало разговора Джульетты по телефону).
Чтобы не ослабеть окончательно, Карпенко почти перешла на сыроедение, за квартиру платить перестала (Слон отнеслась к этому спокойно, она и так уже выбрала квартплату на два месяца вперед), был уже август. Одно яйцо в день и пачка творога, а также сырая морковь, капуста и молодая свекла — такова была диета. Как недовешивать, ее живо научила напарница, аспирантка из Харькова: надо было отрегулировать весы. Миша не зарабатывал ничего. Его семья жила на даче. Они оба отощали.
Слон как-то приволокла из помойки богатого супермаркета коробку сухого молока. Хозяйка была вся побита ("покоцали", по ее выражению), битва была, видимо, у того помойного контейнера, но Слон держалась молодцом. Сами Паша и Слон молоком не интересовались ни при каком раскладе, но надеялись толкнуть эту редкость через оптовый рынок и послали с Карпом парочку пачек на пробу. Карп вернулась с сообщением, что просроченные товары не берут. Тогда Слон потеряла к этой коробке всякий интерес, только гости иногда пытались закусывать молочным порошком, сыпали прямо в пасть, но им не понравилось: после такой закуси чесалось в груди и подошвы долго потом прилипали к полу, а локти к клеенке. Зато у Карпа и Миши появилась возможность есть геркулес на молоке.
Как только пьеса была перепечатана, песни записаны в исполнении Карпа и Миши и все это зарегистрировано в смысле авторских прав, Миша поехал к Оське.
Оська вяло взял текст, ничего не обещал, но уже через три дня, когда Миша ему позвонил, вызвал композитора на худсовет. Миша играл на синтезаторе и пел козлом. Худсовет принял пьесу тут же. Царило радостное оживление. Был только один вопрос: есть ли права на постановку?
— Значит так,— сказал Миша после паузы.— Этот Алидада Нектолаи берет четыре тысячи долларов за использование...
— Как раз! — контратенором сказал главный режиссер.— В дальнейшем в хорошую погоду!
Все зашевелились. Осип Иванович воскликнул:
— Мы молодой театр! Бедный!
— Нектолаи заявил, что все театры так говорят, даже присылают по факсу, что они бедные. Не берете — не берете.
Осип Иванович спросил:
— А еще какие пути?
— Еще такие, что можно заплатить только переводчице, тогда вдвое меньше.
— Мы ее знаем, такая (Оська сделал в воздухе заботливое объятие, как поймавший осетра), просто кентавр! Я с ней поговорю.— Осип Иванович взволновался.— Она скостит, скостит. Выдающаяся задница!
— Не думаю. У нее таких, как вы, театров... На рупь сто сушеных.
— Но мы ей предложим тысячу, целую тысячу! — завопил Оська.
— Так. Если ей тысяча, то и мне тысяча. Как автору музыки.
— Нно! — как ямщик, с оттяжкой произнес главный режиссер.— Обойдемся. Просто мы возьмем музыку из подбора! Зачем это нам? У нас будет Челентано там, Кутуньо — и все! Кто вы и что вы? С вашей бурбухайкой!
(Видимо, имелся в виду несолидный Мишин синтезатор, лежавший на стуле.)
— Переводчица Карпуй с вами и говорить не будет. Карпуй — автор текстов песен, понимаете? — волнуясь, заявил Миша.— Написанных на мою музыку. Это мюзикл! Жанр такой! Целая Москва зарабатывает на мюзиклах! Вы что, не знаете? Сидите на выселках тут...
Оська весь шевелился. Его остановили на лету.
— Будем решать в рабочем порядке! — вдруг крикнул он, на что-то надеясь.
Главный режиссер выглядел оскорбленным.
Миша с Оськой удалились в кабинет. Ремонт в здании уже заканчивался.
Миша долго беседовал с Оськой и добился, в конце концов, по семьсот пятьдесят долларов автору и композитору, место в труппе для Карпенко, и роль для нее, и комната в общежитии для нее.
— Что вы с ней имеете, мальчик,— сказал Оська,— ваша жена знает?
— Мы разводимся,— ответил Миша неожиданно для себя.
— А с Карпуй вы знакомы?
— Карпуй и есть Карпенко, это она пьесу написала.
— Ха! — обрадовался Осип.— Вон оно что!
— Мы зарегистрировали ее. И пьесу и музыку. У нас все права. Это наше.
— Молчите! — сказал побагровевший Оська.— Что вы меня тут здесь морочили мне голову? Ей красная цена сотня долларов! Ее пьесе. А ее я оформлю уборщицей. Мне еще главного надо подготовить. Боюсь, что она не сможет никакой роли играть в этом деле...
— Ну так мы за эту цену в гораздо лучший театр пойдем! В театр Месяца! Вообще в Сатиру!
— Двести!
Тут вошел главный режиссер, некстати сияя.
— Первый раз я читаю пьесу, которая так расходится... Так хорошо расходится в труппе... Вижу эту пьесу! Знаю, как поставить! И вы, кто вы, композитор (тут мастер выругался), вы мне мешаете! Вас тут не будет! Ваша музыка не нужна!
— Да? Тогда мое последнее слово! Тысяча автору и тысяча композитору,— разозлился кроткий Миша.— Причем не в рублях и не в день постановки, а сразу же.
— Сразу я не могу,— вдруг совершенно трезво ответил Осип Иванович.
— Мы с переводчицей приедем в понедельник.
— В понедельник не могу.
— А когда?
— Мм... в среду.
— И все мои условия. В среду.
— Послушайте, вы! — взвыл Осип Иванович.— Мне нужна моя уборщица! В общежитии ремонт! Кто будет это все возить? Миша, где я возьму уборщицу?
Главный режиссер смотрел на них дикими глазами:
— Какую уборщицу?
Возникла пауза.
— Да вот, Карпенко только вернулась из Финляндии, ее снимало телевидение,— вдруг сказал Осип Иванович главному.— Тогда уборщица остается.
— Из Финляндии? А я все думаю, куда Карпенко вдруг делась,— откликнулся главный режиссер.— Моя ученица внезапно исчезает... Галлина Бьянка... Это ее роль. В первом акте она вобла... Потом наклеим ей ресницы... Поставим на каблуки... Грудь дело поправимое...
— Она хочет играть Джульетту Мамазину,— сказал Миша.
— Хочет! — пискнул Оська.— Много хочет — мало получит! — он пожевал губами.— Пусть уже играет.
Курс встретил новых жильцов сдержанно. На кухне все замолкали, когда Карп входила. Она заняла комнату, в которой жили двое, их расселили по другим комнатам, там стало по трое. Обиды росли. Все озлобились. Шло распределение ролей. О театр, клубок змей. Карп спокойно здоровалась, ей не отвечали. Вдруг возник вопрос: почему тут живет Миша, он же не прописан, почему у Карпенко, надо платить за него за свет, газ и воду дополнительно (маленькая месть). Все по трое обитают, а Карпенко одна. Надо к ней переселить одну девочку, чтобы всем было одинаково плохо. А то живет посторонний как дома. Надо позвонить его жене. В курсе она или нет.
Потом, действительно, жена приезжала с десятилетним сыном, ждала Мишу, их поили чаем до последнего метро. Тартюк, неизвестно откуда все зная, предупредил Мишу, они с Карпиком просидели ночь на переговорном пункте.
С нового сезона начались генеральные прогоны с прессой. Карпенко специально оговорила себе костюм — юбка и пиджак с толщинками, то есть большое брюхо и торчащая грудь, причем юбка мини, пышный рыжий парик, сапоги много выше колен без каблука. Премьера прошла прекрасно. Джульетта всех дико смешила, она громко и фальшиво орала, показывая девочкам, как надо петь перед камерой, и танцевала, как слон, с трудом. В общежитии уже знали, что она беременна, и все готовы были сыграть ее Джульетту.
Знали все, кроме Миши.
Однажды Тартюк пришел к ней в комнату днем. Миша сидел с наушниками за синтезатором. Карпенко лежала.
— Что делать будем? Здрасьте,— сказал Осип Иванович.
— Когда? — почему-то спросила Карпенко.
— А вот когда тебе рожать? Надо же ввод делать в спектакль!
— Тридцать первого декабря.
Миша сидел с наушниками, неслышно гребя по клавишам как курица лапами: поиграет и останавливается, соображая, что получилось. Он и был похож на куру. Тупой, недогадливый мужик.
— Ну? Осталось-то две недели!
— А Миша сыграет,— кивнула на него Карпенко.— Он все знает, я с ним прошла текст. У вас нет на эту роль актрис.
Тартюк вытаращился.
— Миша! — она потеребила его лапкой.
Кура снял наушники.
— Оденься в костюм,— приказала Карп.— Осип Иванович, мы специально сделали юбку на резинке... Сапоги уже на него купили... Все есть. Мы все предусмотрели на случай моей болезни.
Миша, приплясывая и выворачиваясь, воздевая руки, как танцор фламенко, с муками переоделся за дверцей шкафа. Выглядело все это дико смешно. Юбка, грудь горбом, рыжие кудри, зад, как два глобуса. Плохо выбритая землистая рожа, здоровенное паяло.
— Кентавр,— произнес Ося.— Ну хорошо, рожайте, я пошел.
— Рожайте,— усмехнулся Миша, стягивая с себя кирасу.— Тут еще охо-хо... Лесом да покосом.
— В смысле,— откликнулась Карп.
— Ну еще я музыку-то когда напишу...
— А,— ответила Карпик. Она лежала, вся уйдя в живот. Миша, однако, воспринимал ее полноту как данность. Мало ли, его жена-педагог вот уж действительно была кентавр.
Миша ввелся в спектакль через неделю.
Тридцать первого декабря представление закончилось в половине десятого, Миша позвонил в общагу, телефон был глухо занят. Занято, занято... Быстро переоделся, поймал машину, с кучей букетов примчался раньше всех. Горел свет в коридоре, у телефона, лежала на полу трубка. На полу было налито. Лужица вела к выходу от их полуоткрытой двери. Остальные оказались заперты. Коллектив, видимо, встречал Новый год в театре. У них в комнате все было вверх дном. Вещи лежали у гардероба. Что-то произошло. Куда она делась, больная? Она же ходить не могла! Все говорила, что скоро ляжет в больницу на обследование. Посмотрел даже под кроватью. Там, далеко задвинутая, вся в пыли, валялась ее сумка. Открыл. Паспорт. Так... Обменная карта... Карпенко Надежда Александровна... Беременность... срок 31 декабря... Что?!!
Кинулся опять к телефону, там даже не было гудков. Выскочил, как безумный, искать телефон-автомат. Где взять ночью телефонную карту? Ввалился в какой-то дежурный магазинчик, стал совать деньги... Бухнулся на колени. Человек с синими щеками испугался и достал телефон из-под прилавка. В результате наконец несчастный Миша узнал, что больная с такой фамилией по "скорой помощи" не поступала. И в роддома в том числе, сведения вчерашние. Миша так и сел на пол. А по улице грянули какие-то выстрелы, заорали, вспыхнуло. Война началась? Небо было светлое, все окна горели. Что случилось? Взрывы один за другим. А, Новый год... Вышел, стал молиться. Господи, Карпик, только бы ты жива была... Карпик.
А Карпик за это время добрела пешком до роддома, адрес которого давно знала, постучала в запертую дверь, долго и бессильно стучала, пока ей открыла нянька. Вползла на полусогнутых, покачиваясь, и сказала:
— Мне что-то нехорошо.
Нянька, уже принявшая по случаю праздника, невнятно, но строго сказала со знакомой интонацией Слона:
— Слушшай...
Потом махнула рукой и исчезла.
Карп прилегла. Живот ее окаменел. В нем ворочалось, не могло найти места большое раскаленное каменное ядро.
Когда явилась девушка в белом, то ли врач, то ли медсестра, Карп уже плохо понимала ситуацию. Но заготовленный текст, выученный по дороге, она, как профессионал, выдала:
— Не могла документы найти... Все пропало... что приготовила... телефон испортился...— забормотала Карп.— Ни паспорта, ни медицинской карты... Ничего... Кто-то взял сумку... Деньги были в кармане, но машину не поймала...Они не останавливались... Мы ссыльные... Отец на вертолете... И все... Никому не нужны... Никому не нужны... Улетел...
— Бредит,— сказали над ней.— А ты сама откуда? Алле!
— А я артистка...
— Да вижу ты артистка, а как твоя фамилия? Год рождения? Адрес какой?
А вот тут Карпик сплоховала и потеряла сознание. Очнулась в светлом-светлом кафельном помещении, похожем на бассейн, вокруг лица в белых масках.
— Ну! Глаза открой! Открыла! О! Счастье привалило нам на Новый год. Ты рожать-то собираешься? Артистка! Как тебя зовут?
— Карп.
— Хорошенькое имя у девушки. А фамилия? Но, но, не умирай! Ну, Карп, ты нам весь праздник сейчас испортишь.
Тут накатила боль, стало выворачивать кишки, ополоснуло кипятком, все выдавливалось наружу с огромной силой, но не прошло. Застряло, вернулось. Карпик вытерпела. Через несколько секунд повторилось опять. И пошла полоса нечеловеческой муки.
— Тужься! Стой! Стой!
Воткнули нож снизу, повернули. Зарежут сейчас ребеночка!
— Не надо! — заорала на весь мир своим звучным голосом.— Зачем режете?
— Эй! — Тише, тише, мамаша. Это он тебя режет... А-хха, вот и головка показалась... Ты кого ждешь, артистка? Так... О-о-о,— удовлетворенно сказали.
Кто-то басом заверещал.
— Мамаша! Смотри! Открой глаза! О, какие глазищи... Это девочка! Красавица какая! Кудри у нее, смотри! Смотришь? Как твоя фамилия! Дайте ей нашатырю! А? Как фамилия?
— Карпенко, Карпенко фамилия. Надежда Александровна Карпенко.
— Ну вот и хорошо. Видишь? Смотри внимательно! Это девочка! Чтобы потом без претензий!
Белые марлевые лица, одни глаза. Смеются. Лежит у кого-то на руках куколка лохматая, шевелит ручками, маленькая-маленькая, какая-то грязненькая, жалкая. Бровки нахмуренные. Плачет-скрипит. Ей же холодно! Боже мой, как ее жалко!
Карп еле сама не завыла. Никого никогда не было так жалко.
— Радоваться надо, мамаша! Какая хорошая, здоровая девка! С Новым годом тебя!
— Дайте, дайте мне ее... Отдайте, дайте мне...