Коротко


Подробно

8

Фото: Русский музей

Обретенный сад

Анна Толстова о Викторе Борисове-Мусатове и «Голубой розе» в Русском музее

В Русском музее открылась небольшая выставка "Виктор Борисов-Мусатов и мастера общества "Голубая роза"". Она скромно отмечает 110-летие двух важных событий в истории русского символизма: посмертной ретроспективы Борисова-Мусатова и выставки его последователей под названием "Голубая роза"


Трудно поверить, но это первый монографический показ живописи Виктора Борисова-Мусатова и художников "Голубой розы" в Русском музее. Можно было бы предположить, что это оттого, что хотя символизм в Русском и любят, но это символизм "глядя из Петербурга", окрашенный декадентством "Мира искусства", петербургским членам которого многие и вовсе отказывают в праве зваться символистами, тогда как и Мусатов, и "Голубая роза" принадлежат Саратову и Москве. Вначале, конечно, Саратову, где вокруг Борисова-Мусатова, русского Пюви де Шаванна, стала складываться группа единомышленников: Павел Кузнецов, Петр Уткин, Александр Матвеев и — на некотором отдалении — Кузьма Петров-Водкин, в "Голубую розу" не входивший, а шедший другим путем (первая их программная выставка — "Алая роза" — будет сделана в 1904-м именно в Саратове, с участием кумира, которому оставалось жить чуть более года). А потом Москве, где, еще учась в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, "кузнецовцы", вывезшие из Саратова фирменную гобеленность и зелено-голубые колориты, станут насаждать мусатовский культ, горячо поддержанный властителями дум Валерием Брюсовым и Андреем Белым. Вот и обе выставки 1907 года, юбилей которых отмечает Русский музей, ретроспектива Борисова-Мусатова и экспозиция-манифест "Голубая роза", прошли в Москве.

Виктор Борисов-Мусатов. "У водоема", 1902 год

Виктор Борисов-Мусатов. "У водоема", 1902 год

Фото: Русский музей

В столице же про Мусатова писали следующее: "Мусатов в Петербурге появился ненадолго — жил до этого в Париже — и только что стал выставлять в Москве. Он сразу же был приглашен участвовать в выставках "Мира искусства". В Москве говорили, что появился "новый Сомов". Это было неверно: сходство было лишь в "эпохе кринолинов", которую оба они любили, и была общая обоим лиричность, но при большой поэзии у Мусатова в его искусстве не было вовсе той остроты, как у Сомова. Мусатов был задет импрессионизмом, был настоящий живописец, писал широкой манерой большие полотна, очень красивые по краскам или в блеклых тонах. Искусство его было новым и свежим явлением, но, к несчастью, очень кратковременным. Он вскоре скончался. Был он болезненный, маленький, горбатенький человек с острой бородкой, очень изысканно одевался и, помню, носил золотой браслет". "При большой поэзии не было остроты", "задет импрессионизмом", "очень красивые по краскам" — это только мирискусник Мстислав Добужинский мог так сдержанно похвалить. Впрочем, противопоставление Москвы и Саратова Петербургу не вполне справедливое. С самого начала будущих голуборозовцев привечал Сергей Дягилев, большая часть их позднее официально войдет в возрожденный "Мир искусства", а еще позднее трое из великой саратовской четверки станут преподавать в Петрограде-Ленинграде. Да и петербургским взгляд на саратовцев и москвичей вышел поневоле.

Выставка сделана на основе собственной коллекции Русского музея и работ, предоставленных петербургской KGallery,— здесь, конечно, очень не хватает вещей из Третьяковки, Радищевского музея в Саратове и Догадинской галереи в Астрахани, но музейный бюджет, очевидно, может потянуть лишь малое число крупных межмузейных выставок в год. Недостаток количества попытались компенсировать качеством выбора: куратор Владимир Круглов ограничился только теми вещами Борисова-Мусатова и экспонентов "Голубой розы", где отсутствует "ненужная правда" Брюсова, то есть рабство натурализма, но зато в изобилии присутствует несказанное, незримое и надмирное. Почему-то в экспозиции не оказалось скульптур Матвеева, одного из активных организаторов "Голубой розы", хотя сам он есть — на знаменитом кузнецовском портрете. В остальном же выбор и правда хорош, даже кажется, будто куратор имел в виду какую-то тайную — несказанную и незримую — иллюстрацию к Александру Блоку, начинающуюся с мусатовских, в кринолинах и буклях, Прекрасных дам и заканчивающуюся балаганчиками и маскарадами Николая Сапунова и Сергея Судейкина. Разумеется, ни о каких реконструкциях выставок 1907 года речи не идет (а жаль), но сами стены Инженерного замка — бледно-зеленые, бледно-голубые и палевые — словно бы напоминают о выставочном дизайне "Голубой розы", вероятно, вдохновленном дягилевскими экспозиционерскими экспериментами и так же скандализировавшем критиков. Не хватает только живых цветов и музыки.

Николай Милиоти. "Вечерний праздник", 1911 год

Николай Милиоти. "Вечерний праздник", 1911 год

Фото: Русский музей

Странным образом символистский фильтр, через который прошли все работы, демонстрирует, что никакого единства в плане формы у "Голубой розы" нет. И пусть все они в той или иной степени "были задеты" импрессионизмом, а еще больше — набидами, Морисом Дени и Пьером Боннаром, стилистические предпочтения их поразительно разнообразны. Николай Милиоти тяготеет к пуантилизму, осыпая свои "праздники" и "хороводы" брызгами весенне-летней листвы. Мартирос Сарьян упрямо следует за фовистами с их агрессивным цветом, и туда же устремляется в бухарских сюжетах Кузнецов — видимо, то был готовый язык для ориенталистской красочности, что отчасти подтверждает и судейкинским "Гаремом". Иван Кнабе бердслианствует, Уткину же открываются мириады смыслов во врубелевских "жемчужинах". В рожах-масках у Судейкина мерещится чертовщина Джеймса Энсора, а "Пейзаж со скульптурой" Николая Феофилактова неожиданно смотрится метафизической живописью в духе Джорджо де Кирико. Но при всех формальных разногласиях все они удивительно согласны в некоторых содержательных моментах.

Все Прекрасные дамы, все Дафнисы и Хлои, все купальщицы и все спящие, все влюбленные парочки, все любители лодочных прогулок, маскарадов и хороводов обитают в саду. И хотя "ненужная правда" то и дело проблеснет в нем палладианским портиком старой усадьбы, мраморной лестницей, спускающейся к крымскому пляжу, круглой беседкой или фонтаном, сад этот — несомненно, райский, потерянный. Этим голуборозовцы отличаются от ортодоксальных мирискусников, у кого вместо сада — каменные джунгли города. И в цветущем саду за деревьями виден лес, но не видно неба — оно проявляется намеком, косвенно, отражаясь в мусатовских прудах и отчасти сапуновских фарфоровых вазах, потому что букеты цветов — это сад, продленный в городскую квартиру. То ли дело битвы космических стихий, разворачивающиеся над грешной землей в пейзажах Николая Рериха и коктебельцев. Только Кузнецову в киргизских степях и Уткину — в "Торжестве на небе" и "Дорогах на море" — вдруг откроется бездна, звезд полна. Может быть, поэтому их зал выглядит лучшим на выставке.

Русский музей (Михайловский замок), до 29 мая

Наглядно

все спецпроекты

актуальные темы

все темы
все проекты

обсуждение