НОВЫЕ ЛЮДИ ВОЗЬМУТ СТРАНУ

Мы с вами разговариваем в сотую годовщину Кровавого воскресенья...

Сотая по новому стилю будет 22 января.

Но в литературе укоренилось — «Грозя Артуром и Цусимой, грозя Девятым января». И вот я думаю: а не будет ли у нас революции в этом году? С чего бы?

А состояние общества такое. То есть общества просто нет. Власть, не встречая сопротивления, выходит из берегов и начинает делать глупости. Так и делаются все русские перевороты.

Думаю, состояние общества «не такое». И Революция — слишком опасное слово, чтоб его употреблять всуе. Особенно в России. Революция — это всегда выход Зверя, который до поры до времени дремлет в человеке. Огонь Революции в корне преображает людей.

И часто, заметьте, делает их лучше. Моральнее.

Моральнее? Кто это мучается моральными проблемами — можно ли ему вступить в брак с женщиной, у которой муж сидит в тюрьме? И даже пишет об этом Толстому? Этот моралист Яков Юровский, который через полтора десятка лет, во время революции, с сознанием исполненного долга будет убивать больного мальчика, несчастных беззащитных девочек, безоружного врача, вся вина которого в том, что до конца исполнял свой долг... И радикал Ленин, воистину мечтавший о благе народа, будет основывать лагеря, где погибнут миллионы. И нежного Камила Демулена, и интеллигентнейшего Бухарина — всех превратит в зверей революция, ибо пролитая человеческая кровь рождает безумие. Все, кто думает о революциях, должны помнить, чем они кончаются — во всех случаях, без исключений. «Революция, как Сатурн, пожирает своих детей!» — этот крик-предостережение несчастного жирондиста, отца революции, которого вез на гильотину палач Сансон, должен звучать у них в ушах. Надеюсь, что бездна братских могил — от могилы кладбища Монсо, где вповалку легли Робеспьер, Сен-Жюст, Кутон, до бездонной могилы в Донском монастыре, в которой исчезли наши робеспьеры, — должна чему-нибудь научить.

Но почему вас так потряс опыт французской революции? Что, другого не было? Российского взлета после семнадцатого?

О французской революции я много писал и только что закончил новую пьесу — «Разговоры в пути на гильотину». Это последние беседы, которые по пути на плаху ведут в телеге палача осужденные — аристократы, революционеры, вчера убивавшие этих аристократов, священники, проститутки, великие ученые вроде Лавуазье и великие поэты вроде Шенье. Великие пророки вроде Казота, предсказавшего гибель короля, королевы и свою собственную — «Горе Сиону, горе и мне»... Пьеса о веселом карнавале, которым начинается революция, и о кровавом человеческом месиве, в которое она непременно превращается.

Что до русского взлета... Тут для меня есть вопрос неразрешимый, и он куда увлекательнее, чем разговоры о современности, потому что современность для меня — злоба дня, не более; она слишком «от мира сего». Все, что происходит сейчас, — для меня лишь истории, а я занимаюсь Историей. Чтобы события стали Историей, настоящее должно отплыть в Лету. Только тогда я смогу начать различать то, ради чего я и занимаюсь историческими сюжетами: Его чертеж в судьбах народов и людей. И вот какая закономерность открывается мне в русской судьбе: всякая революция приводит к вырождению культуры, хотя обещает именно ее расцвет. Почему? Вот российские двадцатые годы. Работает Маяковский — гениальный поэт; не уехал Пастернак, в стране остались Хлебников, Малевич и Татлин, пишут Белый и Мандельштам, Пильняк и Алексей Толстой, немедленно вернувшийся из эмиграции; Станиславский никуда не делся... Где обещанный взлет культуры? Почему она через пять лет после революции тихо затухла, до всякого сталинизма? Серебряный век так и не стал золотым. Что-то ужасное делается с нацией, пережившей стресс. Отчасти это было заметно и в девяностых, когда все ожидали небывалого духовного ренессанса — ибо у каждого в столе лежало по два-три шедевра, — а наблюдаем мы в культуре весьма печальное зрелище.