ДОКТОР СКОРОВА

ДОКТОР СКОРОВА

Каждое утро доктор Скорова вставала в шесть, потому что в восемь ей надо было начать прием в лечебно-диагностическом центре № 9 Министерства обороны, бывшей двадцать пятой поликлинике, что на Фрунзенской набережной. Ее сын Володя, которого она растила одна, мог себе позволить выйти из дому чуть позже — занятия у них в Бауманском начинаются в половине девятого. С Шипиловской улицы, где они живут, до метро пятнадцать минут пешком — если автобуса долго нет, они предпочитали добираться своим ходом. И потом полтора часа на метро, с пересадкой — ей до работы, ему до учебы.

В Москве доктор Нина Скорова проработала вот так больше двадцати лет из своих сорока семи. Сорок семь ей исполнилось в октябре прошлого года. Новый она встречала вместе со всей семьей — такая традиция: приехала из Петербурга сестра с мужем, двадцатилетний сын тоже остался дома, потому что праздник семейный — дело святое. До сих пор с телевизора не убрана небольшая елка, всячески украшенная. Под ней сидит меховая обезьяна, чтобы год получился счастливым.

Я еще когда сидел у Скоровых, то думал, что надо обязательно упомянуть эту обезьяну. Вот, думали люди, что будет счастье. А потом взбесился: господи боже мой! Кого я надеюсь разжалобить этими деталями? Следующего шахида? Который будет все равно, каких бы заклинаний ни произносили так называемые правоохранительные органы? Или мне просто нравится давить на слезные железы читателя, которому их и так за последнюю неделю оттоптали, описывая гипотетическое прекрасное будущее молодых жертв теракта и самоотверженное трудовое прошлое пожилых? Есть такой жанр — слезный очерк, на нем специализируются обычно журналисты наиболее бульварных изданий. На последней полосе хроника жизни попсы, на первых — чудовищные детали, кто кого переиродит. Посочиняли неделю, половину переврав, и пошли жить дальше, до следующего теракта. А что делать? Идти мстить, что ли? Вон в Петербурге десяток мстителей уже зарезали девятилетнюю таджичку и чуть не забили ногами ее двоюродного брата. «Россия для русских». Половина русского интернета ропщет — как теракт, так, значит, нормально, а как на «черных» напали, так сама Матвиенко возмутилась. Где, спрашивается, справедливость?

Правда же заключается в том, что Нину Ивановну Скорову, заведующую отделением медицинского страхования лечебно-диагностического центра МО, убили на войне. На войне иногда убивают и врачей, и новобранцев, не успевших сделать ни одного выстрела. Просто так, ни за что. За то, что принадлежат по рождению к нации противника. И остались у Нины Ивановны, кормилицы семьи, семидесятивосьмилетняя мать и двадцатилетний сын.

Честно говоря, ее сын Володя — первый, наверное, человек за последний год, которым я восхищаюсь безоговорочно. Она его очень любила и замечательно воспитала. На ее похоронах он заплакал только один раз, в церкви, когда закрывали гроб. И то беззвучно. Около морга все поражались: «Как он держится!» Меня подвел к нему муж Ольги Ивановны, родной сестры доктора Скоровой. Я думал, он откажется от любого общения с журналистом, как большинство родственников. Есть свидетельства, что в первые дни, когда еще не всех опознали, они так и кричали журналистам: «Стервятники, на чужом горе карьеру делаете!» И не сказать, что бы я их вовсе не мог понять. Если бы он меня прогнал с похорон Нины Ивановны, которую я никогда в жизни не видел, я бы понял. Но он спокойно продиктовал мне свой телефон и вежливо добавил: «Я буду ждать вашего звонка».

Он поддерживал под руку Ольгу Ивановну, которая все время плакала. Срочно искал среди коллег Нины Ивановны врача для бабушки, потерявшей сознание в машине. Поблагодарил и обнял каждого из однокурсников, пришедших разделить его горе. На следующий день после похорон лично поехал поблагодарить начальника районной управы — «Мне показалось, что он не по должности пришел в церковь, а искренне». Нашел время отдельно сказать спасибо руководству поликлиники, где работала мать, за то, что их с бабушкой теперь наконец бесплатно туда прикрепили. До этого они прикреплены не были. Нина Ивановна служебным положением не пользовалась.

— Да и зачем нам были врачи? У нас дома был врач. Она и нам, и соседям все сама делала. Давление смерить или укол... И меня всему научила. Я тоже все это могу. Одних повязок, знаете, сколько видов существует? Я могу практически любую наложить. Мы с ней любили в походы ходить, посидеть у костра — в походе же всякое может случиться.

Он находит в себе силы улыбаться, говоря об этом. Вообще солидностью и басовитостью речи он похож на молодого Заболоцкого — такой же розоволицый, рослый, очкастый, только худой. Отвечает на все вопросы. Академического отпуска брать не будет — мама больше всего хотела, чтобы он получил образование. Нельзя делать паузы.

— Володя, а почему вы вообще выбрали Бауманку? Не хотелось во врачи?

— Нет, тут, знаете, судьба. Репетиторы в медицинский по всем предметам очень дорого брали. А тут я от одноклассника узнал, что в Бауманке бесплатная школа для абитуриентов. Я пришел и маме сказал: так и так. Она не возражала.

— Вы легко поступили без репетиторов?

— А у меня серебряная медаль.

— Сейчас зарабатываете чем-нибудь?

— Да, конечно. Ну это приработок... Если кто-то из близких друзей попросит чертеж — я так сделаю, а если просто незнакомому человеку — что-то могу взять.

— Вы отца совсем не знаете?

— Они развелись, когда мне не было года. Он нефтяник, окончил Губкинский, занимается буровым оборудованием. Алименты присылал.

— Нерегулярно, — вставляет Ольга Ивановна.

— Но мама ваша красивая, что и говорить. Наверное, были какие-то...

— Поклонники? — Он сам подсказал слово. — Да, конечно. Много. Она один раз — мне было лет двенадцать — спросила меня, как бы я отнесся, если бы она вышла замуж. Она работала тогда в квалификационной комиссии, осматривала летчиков. На похоронах даже один летчик сказал, что она восемь лет его «вела». Иначе бы его гораздо раньше списали.

— И этот поклонник был тоже летчик?

— Да.

— И что вы сказали?

— Я... не советовал.

— Она послушалась?

— Она сама была не уверена, — сказала Ольга Ивановна. — Это очень жесткий был человек, властный. Она решила, что они с Володей не поладят. У нее с сыном дружба была настоящая, она боялась, что кто-то помешает.

— Володя, а вам она разрешала приводить друзей в дом? Или девушек там?

— На поминках вчера одна однокурсница — она сейчас замужем — сказала: «Нина Ивановна мне стала, как вторая мать. Когда у меня в начале брака были проблемы, я всегда к ней бегала, она советовала». Знаете, они с бабушкой мне только одно требование ставили: чтобы я заранее предупреждал о гостях. Потому что мама родилась в Средней Азии, в Душанбе, — там дедушка служил, он был военный, — и у нее о гостеприимстве представления были восточные. Если гость пришел, а на стол нечего поставить — это стыдно. Я всегда предупреждал. Она готовила очень вкусно и быстро. За пятнадцать минут из ничего могла соорудить вкуснейшие вещи...

— И шила, — говорит Ольга Ивановна. — Все-все делала. У нее так не было, чтобы пять минут руки не заняты. Вот дачу они получили — далеко от Москвы, за Серпуховом, — и на этих шести сотках Нина умудрялась снимать такие урожаи! У нее и заготовки получались, и все... Машины нет, они туда поездом добирались, потом автобусом. Летний домик с огородом. Она говорила, что за два дня там, в природе, восстанавливается, как за месяц отпуска.

— А куда вы с мамой ездили в отпуск, Володя?

— Когда я школу окончил, поехали к морю на десять дней. Потом в прошлом году были на Селигере...

В их квартире две комнаты. Это обычная малогабаритная квартира обычного спального района, я бывал в сотнях таких, и книги в них одни и те же — еще советские собрания сочинений, раннеперестроечные детективы и книги о тибетской медицине... И мебель везде одна и та же — стенки из ДСП. Салфеточки везде. На этих салфеточках сейчас стоят свечи.

— На отпевании отец Михаил сказал, что ваша мама была человек церковный. Она с детства верила?

— Не знаю... Не думаю, что с самого детства. Но в последние годы она часто ходила в церковь, отец Михаил даже ее запомнил.

— А сами вы...

— Я не скажу, что я прямо так уж... верующий. Обряды там, пост... Но я не атеист, конечно.

Отец Михаил — мужчина молодой, доброжелательный, но строгий. Во время отпевания объяснял всем, как и когда креститься, после отпевания — как молиться за Нину Скорову. «Не отчаивайтесь! Трудитесь, молитесь, раздавайте милостыню. На поминках рюмку с хлебом для нее не ставьте — это не православный обычай, а советский, бесовский. Водки старайтесь много не пить. Православные избегают водки. Вина можно... Господь лишней минуты человека на земле не продержит. Он забирает тех, кто готов. Трагедия, конечно, — а как посмотреть... Нина еще молиться за вас будет!»

— Володя, у вас в институте ребята как-то реагировали... на все это? Они говорили что-то о теракте?

— Бауманка — это вуз с традициями. — Тут он оживляется. — Это одно из немногих мест, где традиции еще чтут по-настоящему. И у наших студентов правило: друг с другом говорить только об учебе и о девушках.

— Почему такое ограничение?

— Не знаю. Наверное, специфика вуза.

— А не было у вас... вы простите, ладно? Не было у вас намерения после всего... изменить как-то свою жизнь? Выбрать другую профессию? Начать мстить, может быть?

— Понимаете, вот ночью первого дня... Мы шестого же еще не знали ничего. Мы ее опознали в середине дня, седьмого. А шестого вечером никто ничего не знал. Мобильный молчит, на работу не приехала, в больницах нет. Все в неопределенности, на нервах... ну, можете представить. Но все-таки легли. И я, когда ложился, подумал: если, не дай бог, что... я буду мстить, будет ожесточение страшное. А сейчас его нет. Я не знаю, почему. Наверное, потому, что насилие порождает насилие.

— Это цепная реакция, — говорит Ольга Ивановна. — И это не выход.

— Чечня — это тупик, — серьезно говорит Володя. — Может быть, единственным вариантом относительно бескровного решения был сталинский, тоже страшный. Но он же потом, видите, как аукнулся.

— Так у вас не появилось ненависти к кавказцам?

— У меня ее не может быть. У нас ведь какой район? Я в свою школу иногда захожу — в выпускном классе один-два кавказца. В десятом — уже пять, в девятом — десять, а в средних и младших их иногда даже больше, чем русских. Около каждой станции — рынок, хозяева каждого ларька — кавказцы. Они и в метро все время ездят по нашей ветке, и погибло их не меньше, чем русских. Мы на юге Москвы давно вместе живем. Может быть, поэтому все теракты здесь и происходят — террористу легче раствориться. А гибнут и азербайджанцы, и узбеки. Со мной в школе учился чеченец. Как я буду их ненавидеть? Кому мстить?

— Вы как знаете, — говорит Ольга Ивановна, — но я скажу. Нельзя, наверное? Я как узнала, что Нина пропала, сразу села на ближайший поезд и приехала в Москву. Как чувствовала.

— Я ничего не чувствовал, — говорит Володя. — Она в тот день поехала на квалификационную комиссию, в Бурденко. Я ее проводил — и ничего.

— А я чувствовала, что неладно. Села в вагон, а со мной ехал в купе кавказец. Он по мобильному с кем-то говорил и сказал: «Ну вот, опять сразу свалят на кавказский след». И никакого сочувствия к погибшим, и никакого горя за них...

— Ну откуда ему взять сочувствие, если его теперь будут досматривать вдвое чаще? — спокойно говорит Володя.

— Все равно всех не досмотришь...

— Не досмотришь, — соглашается он.

— Я только не понимаю, — повторяет Ольга Ивановна, — за что? За что ее? Она же никогда никому ничего плохого! Она помогала всем. Кто придет — всем без отказа. И всегда такая была. Не было людей, которые бы ее не любили! На работе всех спросите, какой она была терапевт! У Володи астма (это она добавляет шепотом — Володя вышел из комнаты, ему звонят по телефону). Она все время его лечила сама, и видите? Разве можно по нему сказать, что он так болен? И маму она держала... И никогда не жаловалась... За что?!