МУЧЕБНИКИ

МУЧЕБНИКИ

Писатели жалуются, что жить не на что. Школьники — что учебники читать невозможно. Мы знаем, как решить обе проблемы!

Вы часто заглядываете в школьные учебники? Я постоянно. Они и сейчас передо мной. Ребенок часто болеет, учится в восьмом классе, у учителей нет времени нагонять школьный курс со всеми отстающими. Некоторые устраивают «нулевой» урок — в восемь утра, раз в неделю, — но для меня проблема поднять дочь и к первому уроку. И много ли нагонишь за полчаса, с утра, в полусонном состоянии? Когда-нибудь я напишу отдельную педагогическую поэму о том, как невыносимы эти ранние подъемы. Ладно, в советское время школа готовила ребенка к суровой жизни, но для чего ему в условиях относительной свободы и грядущего развитого капитализма подниматься в семь утра и в темноте, по морозу плестись в класс? Но я сегодня не об этом. Я — об учебниках.

Я не могу по ним объяснять дочери, что такое химическое уравнение и почему Наполеон покинул Москву. Не могу, потому что не понимаю. Ладно, во времена моего детства суконный язык учебника считался нормой. Но в разгар перестройки нам, кажется, обещали судебную, военную и школьную реформы. Профильное обучение. Чтобы историков не заставляли учить рыбий скелет, биолога не морочили датами сражений, гуманитария не грузили бы физикой, а физика — сочинениями о Катерине... Ничего подобного, однако, не произошло. И учебники остались ветхозаветными. Вышел остроумный задачник Остера, вскоре «не рекомендованный» Минобразом, а теперь будет разжалован (то есть опять-таки «не рекомендован») учебник Игоря Долуцкого — единственное пособие по истории, учившее старшеклассников думать и аргументированно спорить. Воцарилась тотальная тоска.

Вот учебник истории для восьмого класса, специальный, московский, но Минобразом допущенный: «История государства и народов России». Приятно, что государство и народы разграничены, но не в том суть. Авторы — А.А. Данилов и Л.Г. Косулина. Они очень стараются. Марксисткая-то концепция истории больше не существует, а другой нет. В результате получается апофеоз национальной гордости — суховатый хроникальный рассказ о том, как мы всех били, и о том, какими темпами развивалась наша промышленность. Ярчайший и богатейший век российской истории — XIX, с его титанической литературой, самоубийственным путчем декабристов и смертями народовольческих камикадзе, — предстает промышленной ярмаркой с периодическими военными походами. О самом, без преувеличения, мистическом событии Отечественной войны — уходе французов из Москвы — сообщается: «Наполеон в преддверии зимы решил выйти из Москвы, двинуть остатки армии на неразоренный юг России и собирать силы для нового наступления». Ни тебе картины разоренного горящего города, ни Наполеона, сходящего с ума в Кремле... Периодически ребенку дают понять, что «После включения в состав империи Финляндии увеличилось число финнов и шведов». Сообщается, что «коренные народы Сибири активно перемещались по ее огромным просторам. Манси и ненцы продвигались на восток, занимая земли энцев. Селькупы двигались на юг по Енисею. Чукчи теснили юкагиров». Да ребенок понятия не имеет, чем они друг от друга отличаются! Он в них запутается двадцать раз! Вместо «освободительного движения» теперь везде пишут «общественное». «Промышленный переворот начался в хлопчатобумажной промышленности». «Вместо традиционной ярмарочной, присущей аграрному обществу, начала развиваться постоянная торговля, являющаяся ярким показателем общества индустриального»... Господи! Да кто же мешает рассказать ребенку, что и почем продавалось на всех этих ярмарках и в магазинах! Кто объяснит, что на копейку вы могли купить две кружки кислого кваса, за пять копеек — закусить в трактире, за восемь рублей — купить корову, а за десять — пообедать у «Яра»! Это ребенок запомнит, а про примету аграрного общества забудет через пять минут. В результате то, что Набоков называл «праздничной историей человечества» — череда упоительных картинок, ярких злодейств, безумств, мистических совпадений, подвигов и прозрений, — превращается в скучнейшую эволюцию производительных сил и производственных отношений. Что узнает восьмиклассник о напряженнейшей и интереснейшей борьбе западников со славянофилами, не закончившейся и по сей день? О конспирации Чернышевского, так спрятавшего свои тайные связи с Лондоном и народниками, что и по сей день не распутаешь? Зато нам сообщают, что он был «сторонником общинного социализма»: что может быть зануднее?!

Нет, не трудитесь повторять: я отлично знаю, что учебник не должен быть детективом, а обучение — праздником. Я тысячу раз слышала, что школьник должен учиться преодолевать препятствия. Но воспитание воли — отдельный вопрос, предоставьте это родителям.

Если так обстоит дело с историей — что говорить о химии? Выделение веществ из однородных и неоднородных смесей мы одолели кавалерийским наскоком: соль кристаллизовали, суп через ватный фильтр профильтровали, хроматографию увидели на примере расползания фломастерной краски по листу намоченной туалетной бумаги. Дальше все было легко, пока я не уперлась в такой абзац: «На практике обычно пользуются относительными атомными массами. При этом следует различать безразмерную величину — относительную атомную массу и массу атомов, измеренную в атомных единицах массы (хотя численно они совпадают)». Я немножко поняла с пятого прочтения. Ребенок вообще не понял. Может, и не надо?

Лучше всего у меня получилось с законом постоянства масс веществ. Задачи тут были такие: «Определите массу серы, реагирующей без остатка с 5 г медных опилок, если медь и сера в данном случае соединяются в соотношении масс 2:1». Главное — понять, что ребенок считает абстрактным, а что конкретным. Реакцию конкретных десяти граммов железа и десяти граммов серы он вообразить не в состоянии. И тут я, отчаявшаяся мать, даю задачу: «Смешали восемь килограммов дерьма и пять килограммов повидла. Дерьмо вступает с повидлом в реакцию в соотношении пять к трем, и получается редкий сорт дерьмового зеленого повидла. Сколько получилось дерьмового повидла и сколько осталось исходных продуктов?» Ребенок моментально выдает ответ: «Восемь кило дерьмового повидла, а всего остального три и два соответственно». Значит, принцип понят, хотя на самом-то деле, как известно, получается 13 килограммов сплошного дерьма. Ну хорошо, а если это были кислород и углерод в другой пропорции? И знаете — решает! Решает, лапочка! И с медью, и с железом, и с водородом... Всего-навсего-то надо было рассмешить.

Следующим номером нашей программы была физика. Рыдающее дитя, любитель кроликов и мышек, косметики и сережек, явилось ко мне со следующим параграфом: «Двигатель состоит из цилиндра, в котором перемещается поршень 3, соединенный при помощи шатуна 4 с коленчатым валом 5. На валу укреплен тяжелый маховик 6, предназначенный для уменьшения неравномерности вращения вала». Дальше еще были клапаны 1 и 2, свеча 7 и другие милые подробности. Все эти шатуны, коленвалы и маховики были подчеркнуты — так она в английском тексте подчеркивает незнакомые слова и приходит с требованием: «Мама, переведи!»

Почему там, где можно весело и легко продемонстрировать устройство механизма: мышка за жучку, жучка за внучку, внучка за бабку, бабка за дедку, дедка за репку, и вот она пошла работа совершаться, почему там, где можно ясно и понятно объяснить для начала, почему шатун шатается, и для чего коленвалу колени, и что поршень всегда бывает внутри цилиндра, как в шприце, и как создать из ремней, блоков, шкивов, шестеренок и упомянутых шатунов всю эту веселую механику докомпьютерной эры, где все так легко, понятно, так музыкально, так ясно схватывается на лету, — почему вместо этого ребенку сразу, без предисловий и повторения пройденного преподносят «тяжелый маховик 6 для уменьшения неравномерности вращения вала»?

С английским вообще скука смертная. Вот они сейчас в чем вязнут, поглядите: «В Соединенных Штатах существует много разных типов школ и колледжей, и между ними много различий. И все же некоторым образом они сходны в своей структуре. Примерно 85 процентов американских учащихся посещают государственные школы. Другие 15 процентов посещают частные школы». И это еще не самый плохой учебник, и не самая скучная его часть. Туда-сюда переводят душераздирающе убогие фразы: «Петя сказал, что, когда он пришел домой, его дедушка уже ушел». Хочешь не хочешь, а вспомнишь, как Чуковский своих детей той же грамматике учил на примерах вроде: «Одноглазая тетка, вспрыгнув на кобылу, помчалась, подгоняя ее кочергой». Ну ладно, нынешним детям не обязательно знать по-английски кочергу и кобылу, но почему бы не взять что-нибудь современное, смешное, интересное?

И вот я думаю: нельзя ли решить одним махом две наши наиболее болезненные проблемы? Писатели жалуются, что им жить не на что. И действительно не на что: на наши гонорары не проживешь. Школьники сетуют, что учебники читать невозможно. Я почитала: действительно караул. Во всем мире писатели спасаются преподаванием. Неужели наши литераторы не в состоянии оторваться от сочинения женских детективов под псевдонимами и написать для средней школы хороший учебник истории, физики, математики, биологии, правоведения?

Ведь у каждого писателя вообще-то есть первая профессия. И если бы историк Радзинский написал для ребенка учебник истории (разумеется, вычитанный и проверенный профессорами, чтобы обычных радзинских преувеличений и гипотез в нем было не слишком много), это могло бы быть фантастически увлекательное чтение! Серия ЖЗЛ в последнее время стала поручать сочинение писательских биографий писателям же — и получается очень недурно, вроде как у Варламова о Пришвине; кто помешает хорошему писателю изложить историю литературы ХХ века субъективно, пристрастно, с издевательскими примерами? Если Галковский так блистательно составил свою «Уткоречь» — антологию советской поэзии, — неужели он не прокомментировал бы для школьников «Тихий Дон» или «Доктора Живаго»? И неужели Владимир Сорокин — нефтехимик по первому образованию — не сумел бы доступно и смешно написать для детей о химии, если бы ему за это прилично заплатили?

Эта проблема насущна по двум причинам. Мы вырастили поколение недоучек, которых учителя дрессировали спустя рукава (очень уж плохо учителям платили), а учебники оставались старозаветными по духу и суконными по языку. Сейчас растет второе такое поколение. А представители первого уже пишут в центральной газете, что «Раз в крещенский вечерок девушки гадали» — это Пушкин, а город Иваново следует склонять так: «Под Ивановым». Может, кому-то и бывает хорошо под Ивановым, но к городу это не имеет никакого отношения.

А когда-то Юлий Ким, чьи песни так обожает моя дочь, за десять минут объяснил ей при личной встрече правила употребления тире и двоеточия в сложном предложении. Сделал он это лихо и смешно, поскольку преподавал в школе двадцать лет. Он по первому образованию филолог. И если бы за учебник русского языка ему заплатили, как за тексты к «Нотр-Даму», у нас вместо старательного, но рядового мюзикла был бы уникальный и веселый учебник, и учеба перестала бы наконец быть каторгой, а писатель перестал бы ощущать себя чужаком в собственном Отечестве.

Если это утопия — простите за мечтательность. Но и сама я, выпустив пару книжек прозы и не получив за них практически ни копейки, была бы только рада оторваться от писания романа и сочинить для ровесников моей дочери нормальный text-book по инглишу или пособие по словесности пушкинских времен, — и клянусь, это было бы интересно и мне, и ей. Минкульт и Минобраз могли бы между собой договориться о скромном гонораре. Думаю, что Сорокин вряд ли запросит больше. Говорят, он очень любит детей.

Анна ГАМАЛОВА