ДРУГОЙ ЭРМИТАЖ

ДРУГОЙ ЭРМИТАЖ

Лев Мочалов (в кругу учеников более известный как Граф) — известный петербургский арткритик, поэт, искусствовед, историк. В октябре этого года в Эрмитаже прошла выставка Уорхола. Мочалов сводил на нее вашего корреспондента и рассказал, что к чему. Ваш корреспондент решил, что лучше Мочалова он все равно не напишет. Вот то, что ему удалось записать за Графом, пока тот ходил по залам в сопровождении небольшой толпы прислушивающихся.

Дмитрий БЫКОВ

Уорхол в Эрмитаже — это очень хорошо. И не только потому, что благодаря культурному отделу американского посольства в Зимнем дворце впервые выставлена машина (гоночный «БМВ», расписанный Уорхолом с учениками), но и потому, что молодежь валом валит в четыре зальчика, отданных под экспозицию, а молодежь в музее — это всегда умилительно. Как к Уорхолу ни относись, а то, что мы его видим, — в любом случае плюс. То есть знаем мы о нем больше чем достаточно. Например, есть прелестный рассказ Лимонова «Монетка Энди Уорхола»: про то, как идут два бедных русских эмигранта по Бродвею, а навстречу — Уорхол собственной персоной. С волосами лунного цвета, в очочках. И просит их разменять какую-то монетку, чтобы получить дайм — десятицентовик. Ему позвонить надо, а мобильные еще не изобретены. Он протягивает свои пятьдесят, что ли, центов эмигрантам, те в восторге суют ему дайм, а миллионер Уорхол придирчиво ждет, пока они добавят остальное. Умел человек деньги считать.

Есть масса других свидетельств — о его гомосексуализме, контактности, странных фильмах, которые он с фанатичным упорством снимал у себя в мастерской, фиксируя жизнь, просто жизнь, без всякого сюжета — то есть всячески стирая грани между нею и искусством. Есть легенды, портреты, есть имидж гения, догадавшегося, что в упаковке из-под супа не меньше поэзии, чем в Рембрандте... и тем более в супе... Теперь нам наконец явлен Уорхол как таковой. Искусство. Этот славянин с обесцвеченными волосами, ввалившимися щеками и ртом — мастер образцово-американский, и можно наконец поговорить о нем без придыхания, апологетики или огульной ругни. Он восстановил контакт между искусством и массой; другое дело, что ни искусство, ни массы от этого не выиграли. Но и не проиграли — это можно сегодня сказать со всей определенностью.

Уорхол не тестирует вас на эрудицию, на знакомство с мировой культурой и на способность вычитывать подтексты. Он снимает комплексы, как женщина, отдающаяся сразу. Бери, пользуйся. В результате человек с улицы приобщается к художеству, но увы — оно рассчитано лишь на одномоментное восприятие. Вы не будете стоять перед этими работами: приобщился, скользнул и дальше пошел. Однако престижно, а главное — красиво. Причем красиво на обывательский вкус: пестро, ярко.

Так из авангарда получается дизайн или плакат, рекламная культура, со временем внедряющаяся в жизнь и перетекающая в нее. А искусство находится не в жизни, а где-то над. Впрочем, всякое избыточное сближение — с женщиной, властью, толпой или поп-культурой — чревато тем, что вас съедят. Но Уорхол и хотел быть съеденным, о чем ниже.

Уорхол работает со знаками знаков, с символами эпохи масс-медиа, и символы, теряя весь свой первоначальный смысл, превращаются у него в иконы. В Эрмитаже представлены три его знаменитые живописные серии, которые он пополнял с упорством маньяка: мао цзэдуны, доллары, серпы и молоты. Есть еще чрезвычайно эффектная серия «Кресты»: красные и желтые на черном фоне. Считается, что это отражение его болезненного интереса к смерти; да нет же! И мао цзэдуны не были отражением его болезненного интереса к культурной революции, и как мужчина Мао его наверняка не интересовал. Он берет торговые марки и элегантно их компонует — вот и весь метод; это в основе своей игра, жонглирование. Иконы Уорхола — это Мэрилин Монро и Лайза Миннелли, и банка из-под бобового супа, и коробка из-под таких банок. Ну, спасибо за свидетельство.

Вообще на эрмитажной выставке я с некоторым приятным изумлением открыл для себя, что он, оказывается, был неплохой художник. Рисовальщик прежде всего. Ранние его картинки — плакаты против наркомании, небольшая живописная работа «Мальчики и девочки», несколько очень симпатичных собачек и кошек — доказывают, что уход в поп-арт был вполне сознательной жертвой. Не то чтоб человек ни черта не мог и стал клеить коробки — нет, он мог, но добровольно ушел в анонимность, безличность, в воспроизведение массовых предметов. Пресловутые коробки, выставленные в центре зала, — жест отчаяния, между прочим. Равно как и суповые банки и Мэрилин. Это творчество без автора, бегство от собственной личности, которая, уж как хотите, в ранних работах была. Причина этого бегства в анонимность коренится в болезни Уорхола — во врожденном и очень сильном страхе смерти: он у всех такой — врожденный и сильный, но у него был, можно сказать, на грани психоза. Единственный сын у матери, что вы хотите, к тому же гомосексуализм, сознание ущербности, отсутствие взаимопонимания, время было еще не такое голубое, как нынче. Знаков этого смертельного страха в работах Уорхола множество — тут вам и серия «автокатастроф», и те же кресты, но по большому счету главным признаком мучительного ужаса перед собственной личностью, перед ее неповторимостью и конечностью был именно уход в анонимность и штамповку. В производство предметов, которые не несут на себе отпечатка твоего смертного, одинокого, измученного лица. Если автора нет, как нет его у пивной жестянки, — значит, он и не умрет. Пивная жестянка тоже бессмертна — из нее сделают другую жестянку. Материя вообще не умирает. Поэтому Уорхол создал мир, в котором ничего, кроме материи, нет. Душа ушла, потому что с ней страшно.

Он растворился, исчез. Ни одна из поздних работ Уорхола не говорит об его личности.

Хотя... и в ранних-то картинках он несколько уступает нашим детским книжным графикам. Например, Виталию Горяеву, оформлявшему книжки Барто.

Ну конечно, во всем этом есть и еще один забавный подтекст — вечная его самоирония. Уорхол помещает на холст фотографию и что-то такое разрисовывает поверх. Глазунов, когда делает то же самое, серьезен, как кактус. Уорхол — стеблив.

Однако главный его посыл вполне серьезен и даже, можно сказать, выстрадан. Он задумал спроецировать идеологию демократии на культуру и в значительной степени преуспел. Иерархия похерена — вместо нее торжествуют доступность и уравнительство. Может быть, некоей компенсацией этого — и некоторой усталостью от этого — была его поздняя замкнутость, когда он, завсегдатай тусовок и гость множества салонов, замкнулся и превратился в небожителя. Гордость художника берет свое.

В последних его работах вновь появляется какой-то намек на живопись. Ведь все искусство изначально пыталось воплотить Бога, стать его телом, — если ты умеешь рисовать, ты обязательно захочешь этого. Уорхол, однако, свидетельствует о другом. Очень уж он боялся Бога.

Лев МОЧАЛОВ