УЛИЧНЫЕ БОЙЦЫ

Спецназ из Питера приступил к выполнению

УЛИЧНЫЕ БОЙЦЫ

Страха у них нет. Даже ненависти нет — такая деловая сосредоточенность и азарт: «Чехи» думают, что они нас сделали, что ли?!»

Кажется, наша группа попала в Чечню как раз в тот момент, когда войска взялись за Грозный всерьез. Всю ночь идет обработка города с воздуха, потом пара часов затишья, и опять многочасовой налет «сухих» и вертолетов, после которого сразу следует артиллерийский и минометный обстрел. Грозный горит, хотя беженцы, чудом выбравшиеся из этого ада, утверждают, что гореть там уже нечему. Впрочем, при такой плотности огня гореть может и металл. Но все же это не ковровая бомбежка. При ковровой от боевиков не осталось бы следа уже через день. Но и мирным жителям, пойманным в ловушку, при этом не выжить. Поэтому наши применяют некий компромиссный вариант — накрывают артударом район наступления, а потом в этот район уходит пехота.

Боевикам в Грозном каюк. Это видно просто по настроению наших ребят, идущих на штурм. Вот на позицию уходит питерский спецназ. Что делают перед боем бойцы части, в которой четырех человек представили к званию Героя России? Правильно, строятся, получают промедол... А еще что? Прибивают на броню таблички: «Грозный — Санкт-Петербург». В общем, смотришь на эти деловые приготовления, осмотр снаряжения и вдруг понимаешь — ведь через полчаса они действительно пойдут стрелять из всех видов, пускать очереди от живота и навскидку и продвигаться короткими перебежками под настоящим, а не учебным огнем, под настоящими пулями. За что?

— За что? — машинально повторяю вслух последнюю мысль.

— Как за что? За родину! — на меня смотрят как на слабоумного. — Здесь вам никто по-другому не ответит.

— Что самое страшное здесь? — спрашиваю.

— Да вот построения эти, твою мать!

Страха у них нет. Даже ненависти, похоже, нет. Перед боем преобладают два типа эмоций — такая деловая сосредоточенность и бойцовский азарт («Это что, «чехи» думают, что они нас сделали, что ли?!» — как сказал мне один боец)...

Подхожу к замполиту:

— Можно более развернутый ответ получить, за что воюете?

— Ну как же, вы любого чеченца спросите, небоевика, и он вам ответит: «Ребята, закончите побыстрее, только не уходите». У нас есть такие, которые вообще только вперед рвутся, — вон Игорь, с подбитым глазом, сорвиголова. А есть вообще ветеран. Человек-война, командир гранатометного взвода Горюнов Дмитрий. Вон он сидит.

— Дима, говорят, вы на шести войнах были?

— Да. В Эфиопии, в Мозамбике, в Афганистане, в Таджикистане был. Сейчас вот вторую партию здесь. Первый раз семь месяцев в девяносто шестом году. И сейчас уже два месяца. Был в Гудермесе сперва, а потом в середине декабря комбриг сказал, что нужно усилить первый батальон, и я со своими двумя расчетами поехал сюда. Потренировались, хорошо подготовились, пацаны у меня все хорошие. А уже двадцать пятого декабря пошли в Грозный. Недалеко, дошли до улицы Лермонтова, там развернулись. У меня, вообще, шесть расчетов. Но со мной в Грозный тогда заходили два моих, и три дали с первого батальона.

— Ну и как первый бой? Можете вспомнить?

— Я в резерве находился. У меня были две БМП, на каждой — по АГСу. Моя задача была вытаскивать раненых, убитых, ну, и по первой команде помочь огнем. А получилось так: я два часа простоял, потом поступила команда выдвинуться, пострелять, обработать пятиэтажку. Нужно было пересечь улицу — снайпера долбили. Я снял людей, сказал: прикроемся БМП и пройдем.

— Пойдете на следующую войну?

— Нет, если я живым останусь, хочу увольняться. Уже жене обещал.

— Есть какая-то разница с прошлой войной?

— Мне кажется, что для меня эта командировка тяжелее. Тогда как-то семь месяцев быстро прошли.

Антон МАКСИМОВ

МЫ ВАС ЛЮБИМ «Сердце у меня болит от всего, что происходит в Чечне. И хочется найти такие слова, которые действительно могут как-то взбодрить наших солдат. Я очень желаю нам всем, чтобы в XXI веке человечество не знало войн, чтобы материнские сердца не тревожились за тех, кто защищает нашу страну. Мы гордимся нашими мужчинами-воинами, и не их вина, что они попали в эту экстремальную ситуацию, из которой найти выход может только очень сильный человек. Я желаю нашим воинам силы духа и большого мужества, чтобы они всегда выручали друг друга в любых переделках, чтобы настоящая мужская дружба помогала им выживать. Я часто выступала перед воинами-афганцами и знаю, что для них значат воинское братство, дружба: они готовы порой все отдать ради жизни своего товарища — это присуще тем, кто видел войну, видел гибель своих товарищей. Я желаю нашим офицерам, настоящим офицерам, суворовского духа, чтобы они относились к солдатам по-отечески, чтобы они боролись за каждого воина. И хочется, чтобы все — офицеры и солдаты — чувствовали тепло наших сердец. И, может быть, если бросить призыв к русским девушкам, чтобы, как во время Великой Отечественной войны, каждая из них связала бойцу варежки, вышила бы кисет, написала теплое письмо... это согрело бы наших ребят, вселило бы в них боевой дух. Я так думаю, потому что самое главное все-таки — когда человека кто-то любит и ждет. А мы наших ребят очень любим и очень ждем». «Война... Вот тут-то ворота юмора закрываются. Я человек, который за шуткой или анекдотом лишний раз в карман не полезет, но при слове «Чечня» я теряю чувство юмора и дар речи — шутки и какие-то слова здесь, на мой взгляд, неуместны. Могу лишь только пожелать матерям — терпения, отцам — мужества, а их детям-воинам — чтобы Господь Бог был на их стороне».