«МНЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО НАД СМЕРТЬЮ НАДО СМЕЯТЬСЯ…»

В начале июля Игорю Губерману исполнилось шестьдесят лет... Тесный круг иерусалимских друзей отметил этот юбилей, надеемся, на высшем уровне. Присоединяемся к их поздравлениям, хотя и слегка запоздало. Что же касается отнюдь не тесного, а очень даже широкого круга любителей поэзии у нас в России — им на этот юбилей пришлось-таки раскошелиться. Потому что в продаже появился четырехтомник (!) произведений Губермана. Полное собрание сочинений поэта — событие для нашей ужасно культурной в последнее время жизни, признаемся, небывалое. (Для справки — на втором этаже, в отделе «Поэзия» Дома книги на Новом Арбате эти четыре томика стоили восемьдесят пять тысяч рублей, а на тротуаре у лоточников — сто шестьдесят.)

Публикации

Страны моей главнейшая опора —
не стройки сумасшедшего размаха,
а серая стандартная контора,
владеющая ниточками страха.

В объятьях водки и режима
лежит Россия недвижимо,
и только жид, хотя дрожит,
но по веревочке бежит.

Попавшись в подлую ловушку,
сменив невольно место жительства,
кормлюсь, как волк, через кормушку
и охраняюсь, как правительство.

О чем речь?

Гарики Игоря Губермана уже давно обрели в России статус «редкой книги», хотя издают их под разными обложками чуть ли не каждый год. Причина простая: это последний русский поэт, обладающий, во-первых, «легендой», которая отчетливо и вместе с тем загадочно проступает в каждом его четверостишии, и, во-вторых, чеканной формой, которая, несмотря на свою классическую ясность, близка и к частушке, и к анекдоту, и к песенному куплету.

Пройдя в Советском Союзе сквозь лагерную «зону» и полуподпольное существование, Игорь Губерман изящно отомстил режиму: после его гариков (кстати, впервые в истории имя поэта стало названием поэтической формы) русский мат окончательно стал частью русского литературного языка. Сильные чувства и страсти отнюдь не мешают поэту разговаривать с грубым миром на его же грубом языке. Читатель расценивает это адекватно: не как нападение на чистоту, а как нравственную самозащиту от пошлости. Причина огромного поэтического успеха Губермана, таким образом, не в его новаторстве, а в его традиционализме: его гарики чрезвычайно близки всей русской лирике, как высказывание страдающего, но не изверившегося человека.

— Ваши гарики — настольная книга большинства русскоязычных читателей планеты... И замирая от страха, спрошу, не делали ли вы себе славу?
— Я считаю это случайностью и отношусь к ней со смехом.

— Будете смеяться, даже когда узнаете, что собирают деньги на прижизненный вам памятник?
— Не дай бог. Засрут голуби. Участь всех памятников. Будет стоять смешная колобашка с птичьим говном. Чего ж тут хорошего?

— Ваше отношение к Набокову, его стихам?
— Хорошие есть стихи, просто отменные. Вот этот: ведут к оврагу убивать — это потрясающие стихи. А в общем, стихи у него слабее, чем проза. Если бы мы знали его только как поэта, то меньше ценили бы. Наслаждался безумно его «Приглашением на казнь».

— «Старикашка Толстой». А для Пушкина найдете пренебрежительное словечко?
— Пушкин был чистый гений, чистый — просто пора-зительный.

— Знаете, а вы более скрытный человек, чем даже Набоков, самая высокомерная личность, самая таинственная в истории литературы — никто о нем ничего не знал толком.
— По счастью, мне это не свойственно. Я не знаю, в какие игры он играл.

— В какую игру играете вы, общаясь с миром?
— Я абсолютно открытый человек. Хотя вы мне не верите. Я общаюсь только с теми, с кем я хочу. Я свободный человек и поступаю, как хочу. В ваших похвалах по телефону прозвучала интонация издевки, от вас не зависящая. Мне стало интересно. Люблю свободных людей. Я не льщу никогда. Общаюсь только с симпатичными мне людьми — так на х.. мне симпатичных людей обманывать?