1 февраля 1999 года все прогрессивное человечество отметило 20-ю годовщину иранской исламской революции. За два десятилетия братский иранский народ прошел славный путь, характерный для всех революционных стран. На смену радикалам, пытавшимся совершить мировую революцию, пришли прагматики-державники, которые заменили экспорт идей на импорт технологий.
Годовщина иранской революции совпала по времени с другим знаменательным событием. На прошлой неделе министр иностранных дел Ирана побывал в Париже, чтобы договориться о предстоящем нынешней весной официальном визите президента Ирана Мохаммада Хатами во Францию.
Последний раз иранский лидер был в Париже в качестве эмигранта. Речь, разумеется, идет совсем о другом человеке и еще одном совпадении. Ровно 20 лет назад именно из Парижа аятолла Хомейни отправился в Тегеран, чтобы возглавить исламскую революцию и превратить свою страну во врага Запада номер один.
За этим в разное время последовали захват американского посольства, смертный приговор автору скандально известных "Сатанинских стихов" британскому писателю Салману Рушди и убийство в Германии спецслужбами Тегерана лидеров иранской оппозиции. Контакты Запада с Ираном свелись к минимуму. А уж о визитах и помышлять было нечего.
Год назад все поменялось. В Тегеран зачастили эмиссары Запада. Европейские компании, открывшие к тому времени свои представительства в иранской столице, начали, несмотря на противодействие Вашингтона, заключать с Тегераном крупные контракты. Сотрудничество с Ираном уже не кажется им ни опасным, ни компрометирующим.
И дело, конечно, не только в том, что иранские официальные лица дистанцировались от приговора Рушди. Просто стало окончательно ясно: нынешний иранский режим предал забвению заветы Хомейни и отказался от экспорта исламской революции. За два десятилетия под прикрытием исламских лозунгов в Иране сформировалась вполне державная политика. А у державы, как известно, нет постоянных друзей и врагов — у нее есть только интересы.
Руководствуясь этими интересами, Иран, например, по вопросу о внутриафганском конфликте блокируется не с единоверным Пакистаном (он поддерживает фундаменталистов-талибов), а с Индией (она помогает антиталибской коалиции).
В армяно-азербайджанском конфликте Тегеран отказался от принципа исламской солидарности и его, скорее, можно назвать союзником Еревана, нежели Баку.
Но наиболее показательный пример трансформации иранской политики — отношение к Чечне. Иран стал едва ли не первой из исламских стран, заявившей, что чеченский конфликт — внутреннее дело России. И ни разу не дал Москве повода для упреков в поддержке мятежной республики. Даже моральной, на уровне общественных организаций.
Импорт высоких технологий из России сегодня стал для Ирана гораздо важнее экспорта идей Хомейни на российские окраины. А выгода от развития отношений с Европой представляется ему настолько весомой, что ради нее он вполне готов поступиться фундаменталистскими принципами.
20 лет назад в это было просто невозможно поверить.
ПЕТР КУЗНЕЦОВ