Пять петель для империи
200 лет назад в Петербурге казнили декабристов
25 июля 1826 года, ранним утром, в кронверке Петропавловской крепости повесили пятерых декабристов. Это была первая публичная казнь дворян со времен Елизаветы Петровны — и эта же казнь стала одной из самых бездарно организованных экзекуций в русской истории. Виселицу собирали в спешке, части эшафота потерялись по дороге, один из палачей упал в обморок, а трое приговоренных сорвались с петель. Но политический смысл случившегося оказался куда серьезнее технических накладок. С этого утра власть и общество в России заговорили на разных языках — и не договорились до сих пор.
Начал правление с допросов
Император Николай I
Император Николай I
По делу декабристов привлекли около 600 человек. Николай I, едва взойдя на престол, погрузился в следствие с головой: лично допрашивал арестованных, читал протоколы, давал указания судьям. Для рассмотрения дела создали Верховный уголовный суд — орган специальный, собранный именно под этот процесс. Его решением 120 обвиняемых распределили по 11 разрядам: от смертной казни до разжалования в солдаты. Еще 36 смертных приговоров — пять через четвертование, 31 через отсечение головы — суд вынес, исходя из действовавших законов.
Но дальше началось то, что сегодня назвали бы ручным управлением. Император лично инструктировал судей: четвертование — варварство, расстрел — слишком почетно для офицеров-изменников. Оставалось повешение. Всем, кому должны были отсечь голову, Николай сохранил жизнь. Пятерых поставили «вне разрядов». Это были руководители Северного и Южного обществ Кондратий Рылеев и Павел Пестель, организаторы восстания Черниговского полка Сергей Муравьев-Апостол и Михаил Бестужев-Рюмин, а также Петр Каховский — человек, смертельно ранивший на Сенатской площади генерал-губернатора Михаила Милорадовича.
Император ясно представлял себе исход процесса. «Касательно главных зачинщиков и заговорщиков примерная казнь будет им справедливым возмездием на нарушение общественного спокойствия»,— писал он членам суда. 22 июля 1826 года смертный приговор был окончательно утвержден.
Картина Карла Кольмана «Восстание декабристов»
Картина Карла Кольмана «Восстание декабристов»
Впрочем, судили не только офицеров. Дела солдат, вышедших на Сенатскую площадь, рассматривали отдельно особые комиссии. По этим приговорам более 200 человек подверглись проводу сквозь строй — наказанию, которое при нескольких тысячах ударов шпицрутенами превращалось в замаскированную смертную казнь. Еще более 4 тыс. солдат отправили воевать на Кавказ. Этим людям памятников не ставили.
«И повесить-то порядочно у нас не умеют»
Дальше начался фарс. В Петербурге преступников не вешали со времен Екатерины II. В городе не нашлось ни опытного палача, ни человека, способного грамотно построить эшафот. Палачей взяли из тюрьмы, но и эти уголовники никогда раньше не приводили в исполнение смертные приговоры. Тем не менее вдвоем они должны были исполнить то, чего не умел никто. Накануне казни в городской тюрьме провели испытания: наспех сколоченную виселицу проверяли на прочность восьмипудовыми мешками с песком. Руководил экспериментом лично новый генерал-губернатор Петербурга Павел Голенищев-Кутузов. Результаты сочли удовлетворительными и приказали везти конструкцию в Петропавловскую крепость.
Художник Семен Левенков. «Декабристы»
Фото: Семен Левенков
Художник Семен Левенков. «Декабристы»
Фото: Семен Левенков
Но одна из телег, перевозивших части виселицы, заблудилась в темноте и прибыла с большим опозданием. Пока плотники под руководством инженера Матушкина впопыхах собирали эшафот, пятерых приговоренных вывели из камер, сорвали мундиры и сожгли, переодели в длинные белые рубахи с нагрудниками — «преступник» и имя. Посадили на траву ждать. Рылеев, обращаясь к священнику Мысловскому, сказал: «Отец, помолись за наши грешные души, не забудь мою жену и благослови дочь». Остальные обсуждали, что достойны «лучшей смерти».
К тому моменту как эшафот наконец собрали, выяснилась новая деталь: стоя на досках, смертники не доставали шеями до петель. Пришлось импровизировать: в разрушенном здании училища торгового мореплавания нашли ученические скамейки и поставили их на помост. На головы осужденным накинули белые колпаки. «К чему это?»— спросил Рылеев. Его последними словами перед казнью, по воспоминаниям очевидцев, было: «Неужели нас не удостоят даже военной смерти?»
Кадр из фильма «Звезда пленительного счастья». Сцена казни декабристов
Фото: Киностудия «Ленфильм»
Кадр из фильма «Звезда пленительного счастья». Сцена казни декабристов
Фото: Киностудия «Ленфильм»
При казни присутствовали генерал-губернатор Голенищев-Кутузов, генералы Чернышев, Бенкендорф, Дибич, Левашов, Дурново, обер-полицмейстер Княжнин, полицмейстеры Посников, Чихачев и Дершау, начальник кронверка Беркопф, протоиерей Мысловский, фельдшер, доктор и — что особенно примечательно — архитектор Герней, проектировавший эшафот. Можно только догадываться, что он чувствовал, глядя на собранную в потемках конструкцию, от которой сейчас зависело все. Один из палачей упал в обморок. Зазвучала барабанная дробь. Скамью выдернули. Трое рухнули вниз. Веревки оборвались.
Сорвались Рылеев, Каховский и Муравьев-Апостол. По одной из версий, веревки не выдержали веса тел с оковами — или, как шептались позже, были кем-то намеренно подрезаны. Скорее всего, это легенда, но она хорошо показывает, какие слухи ходили после казни. Пестель носками доставал до досок, и его агония растянулась почти на полчаса. Свидетелям становилось дурно. Руководители казни отправили посыльных за новыми досками и веревками. Найти их ранним утром в Петербурге оказалось задачей не из легких. Экзекуция затянулась на час.
Существовала негласная традиция, общая для России и Европы: если казнь не удалась, повторять ее не полагалось — считалось, что Господь не желает смерти осужденного. Принять решение о прекращении мог император. Николай I находился в Царском Селе, ему отправляли донесения каждые полчаса. Он не вмешался. Сановники на месте тоже не рискнули проявить милосердие — боялись за карьеру. Троих сорвавшихся, получивших травмы при падении, втащили на эшафот и повесили заново. Фраза «Бедная Россия! И повесить-то порядочно у нас не умеют» вошла в историю как слова Муравьева-Апостола. Даже если это легенда, то довольно точная. Виновным за общий провал «назначили» инженера Матушкина: его разжаловали в солдаты. Архитектор Герней, чья конструкция не выдержала первого же испытания, по неизвестным причинам наказания избежал.
Николай I в тот же день написал матери, вдовствующей императрице Марии Федоровне: «Все кончено. Ужасный день, которого я никогда не забуду». Он действительно не забыл — и, возможно, именно память об этом утре определила многое в его последующем тридцатилетнем правлении. Сразу после казни трупы сняли и спрятали в разрушенном училище. Вывезти их днем было нельзя: казнь, которую планировали провести скрытно, затянулась до рассвета. Следующей ночью, по свидетельству обер-полицмейстера Княжнина, тела вывезли и захоронили в братской могиле без опознавательных знаков. Где именно — неизвестно до сих пор. Основная версия: остров Голодай, где хоронили государственных преступников с петровских времен. В 1926 году его переименовали в остров Декабристов. Участники раскопок в разное время находили кости, но экспертизы не подтверждали: то останки ребенка, то не совпадает количество скелетов. Есть гипотеза, что тела засыпали негашеной известью, уничтожившей останки. Поиски могилы велись на протяжении всего XIX века, в них тайно участвовали дети и внуки казненных. Память не умирала. Она ушла под землю вместе с телами — и продолжала там жить.
Обратная сторона петли
Казнь потрясла общество не жестокостью, а адресатом. Вешали не пугачевских бунтовщиков, а дворян, многих из которых знали в петербургском свете. Рылеев — поэт и издатель. Пестель — сын бывшего сибирского генерал-губернатора. Муравьев-Апостол — сын сенатора. Консерваторы одобряли жесткость: мятеж есть мятеж. Либералы негодовали. Герцен писал, что казнь расколола элиту. Потрясенный Пушкин нарисовал виселицу на полях рукописи. Князь Вяземский оставил запись: «Для меня Россия теперь опоганена, окровавлена… Сколько жертв и какая железная рука пала на них». Реакция на казнь вышла далеко за пределы России. Французские и английские газеты писали о «русском варварстве». Николай I, стремившийся выглядеть европейским монархом, воспринимал это крайне болезненно. Позже, ознакомившись со стихами Рылеева, император с горечью сказал Бенкендорфу, что жалеет, что не видел их раньше: «Мы еще недостаточно богаты талантами, чтобы терять их». Семьям казненных назначили пенсии, а детей 20 осужденных семей устроили в учебные заведения за счет казны.
Блюдо «Декабристы», Ленинградский фарфоровый завод им. М. В. Ломоносова
Фото: Ленинградский фарфоровый завод им. М.В. Ломоносова / Государственный Эрмитаж
Блюдо «Декабристы», Ленинградский фарфоровый завод им. М. В. Ломоносова
Фото: Ленинградский фарфоровый завод им. М.В. Ломоносова / Государственный Эрмитаж
Казнь 25 июля 1826 года стала точкой, после которой многое пошло не так, как задумывал император. Власть рассчитывала на устрашение, но получила обратный эффект. Пятеро повешенных постепенно превратились из государственных преступников в мучеников. Память о них вдохновляла следующие поколения оппозиционеров, и к концу века те, кто называл себя наследниками декабристов, уже бросали бомбы. С другой стороны, власти увидели, что даже офицерский корпус может стать угрозой. Началось закручивание гаек: ужесточилась цензура, усилился контроль над армией и университетами. Доносы и признания под пытками снова стали нормой политического сыска. Одновременно с этим возник и другой эффект: преданность государю перестала быть безусловной добродетелью — декабристы сформулировали мысль, что присягали Отечеству, а не императору. Эта идея пережила и Николая, и его сына, и внука.
Жены декабристов, отправившиеся за мужьями в ссылку, стали символом гражданского подвига. В своей поэме «Русские женщины» Некрасов написал от лица одной из героинь, княгини Волконской: «Я им завещаю железный браслет…/ Пускай берегут его свято: / В подарок жене его выковал дед / Из собственной цепи когда-то…». Дети осужденных, лишенные титулов и прав на имения, вырастут в Сибири и составят особую породу людей, которые уже были лишены сословной спеси, но имели родовую память о том, за что пострадали отцы.