«Я не папа и не сиделка»

В Северной столице — последние дни гастролей московского театра «Модерн», билеты на которые были проданы за четыре дня со старта продаж. С 2016 года театр возглавляет Юрий Грымов — в юности модель, потом постановщик шоу, продюсер, кинорежиссер, автор самых известных клипов 1990-х годов, модник и ценитель красоты в любом ее проявлении.

— Гастроли заканчиваются «Войной и миром». Это случайность или нет?

— Никакого особого смысла мы в очередность спектаклей не вкладывали, так же, как и в то, что привезем. У нас в театре «Модерн» 18 спектаклей, мы не выбирали специально что-то для Петербурга. Я очень рад, что мы привезли пять масштабных постановок театра («Война и мир», «Петр I», «Леонардо», «Иуда», «Скотный двор»), и искренне благодарен комитету по культуре Санкт-Петербурга за эту возможность. Благодарю Бориса Пиотровского, Федора Болтина, Театр им. Комиссаржевской и Виктора Минкова, директора и художественного руководителя театра — без нашего диалога этих гастролей бы не состоялось.

Надеюсь, мы продолжим практику гастролей в Санкт-Петербурге, я бы очень хотел, чтобы зрители увидели «Цветы нам не нужны». Это спектакль о верхушке СС и СД, о Нюрнбергском процессе и тюрьме Шпандау, где сидели нацистские преступники. Очень жесткий. Я изучал Третий рейх почти пять лет, поставил уже три спектакля о фашистской Германии и совершенно четко понимаю: нас сберегли, нам все не рассказали. Я прочитал все тома Нюрнбергского процесса.

— А в Петербург хотите привезти его, потому что город пережил блокаду?

— У нас вообще не снимаются фильмы на эту тему и нет спектаклей. Мы первые, кто так подробно рассказал об этих людях, если их можно называть так. Это очень образованные люди из хороших семей, которые привели себя и весь мир в состояние безумия.

— Ситуация массового безумия и влияния на умы для вас интересна?

— Она всегда была для меня интересна. У меня есть лекция «Как нами управляют», она посвящена рекламе и пропаганде. Конечно, мы управляемы, мы с вами млекопитающие. Я как акушер-гинеколог по одной из своих профессий…

— Вы прошли курсы акушеров-гинекологов во время съемки «Казуса Кукоцкого», верно?

— Да. Мы приходим на этот свет красным червячком, очень опасным и кровожадным. И если не будет в нашей жизни трех-четырех вещей — образования, культуры, религии,— мы превратимся в самых кровожадных млекопитающих в мире. И фашистская Германия это доказала.

«Ни разу не пожалел, что начал заниматься театром»

— Вы уже почти десять лет как главреж театра «Модерн». Каким вам достался театр? Как он изменился за эти годы?

— Он достался мне как театр, которого, по большому счету, не было. Это была почти разруха: протекшие стены, зал белого цвета. Что такое белый зал в театре? Значит, нельзя достичь полного затемнения. И зрители видят людей, сидящих рядом. Поэтому нам очень сложно играть в прекрасном Театре им. Комиссаржевской: там зал тоже белый. В «Модерне», когда я пришел, были всевозможные нарушения, мы полтора года зарабатывали деньги и отдавали долги. Полностью несбалансированная труппа, при этом я многих оставил, процентов 60 коллектива. Средняя цена билета составляла 380 рублей при заполняемости зала в 40%. Сегодня у нас самый дешевый билет стоит 2 тыс. рублей, самый дорогой — 16 тыс. 32 спектакля в месяц мы играем, и 32 спектакля — практически на аншлагах. За эти почти десять лет я ни разу не пожалел, что начал заниматься театром, ни разу. Если бы пожалел, сразу бы и ушел.

— Вы настолько свободны в своих проявлениях?

— Да, всегда. Десять лет — это максимальный срок моей работы на одной позиции. Самый долгий период раньше был — реклама, восемь-девять лет. Если бы театр мне не понравился, я не видел бы смысла продолжать. Потому что десять лет назад мне назначили такую зарплату, что у меня домработница получала больше. Я финансово состоятельный человек. Мне было странно прийти на такие маленькие доходы.

— Не сложно было прощаться с кинематографом?

— Люди, которые меня окружали,— это люди, на которых я был воспитан по фильмам, потом они стали моими знакомыми: Мотыль, Митта, Петренко, все, кто у меня снимался. Весь мировой кинематограф каждый год теряет, скажем примитивно, в популярности от 9 до 19%. Фильмы можно смотреть на завтрак, перед сном, в самолете — для меня это не кино.

Я начинал на «Мосфильме» и работал на Киностудии им. Горького. И своими глазами видел разрушение творческих коллективов, студий. Я об этом говорил, но никто, естественно, меня не слышал, кому я был нужен со своим мнением. Была, к примеру, студия Сергея Соловьева. И она принимала решение, кого нанимать. Разрушение авторских студий привело к коллапсу сегодняшнего кино. В Москве сейчас 63 городских театра и примерно десять федеральных, а общее количество коллективов, вместе с частными,— около 400. Это все авторские коллективы, и никто не собирается их объединять и укрупнять. Театр Вахтангова отличается от Театра Маяковского, это плюс. А с киностудиями усреднили ситуацию. Такое понятие, как автор, в большом смысле слова ушло из кинематографа: Данелия, Михалков, Тарковский, Ромм — авторы. В театре они есть, в кино — нет.

— 40% артистов вам все-таки пришлось уволить.

— Потихоньку, эволюционным путем, никакой крови не было.

— Какой вы руководитель?

— Я хороший руководитель, потому что всегда люблю людей, с которыми работаю, это принципиальная вещь.

— В чем это выражается?

— Во всем.

— Вы бываете друг у друга в гостях, стали крестным их детям?

— Нет. Очень важный момент: я в театре не превращаюсь в папу. Я не папа и не сиделка. Но любой актер может со мной встретиться, позвонить, дистанции нет вообще. Мы единое целое, и вот это русское понятие «театр-семья» для меня очевидно. Но я не папа и не собираюсь этим заниматься.

— За десять лет в театре поставили почти два десятка спектаклей. Какие из них вам дались тяжелее всего?

— Самый сложный по выпуску был «Цветы для Элджернона. 30 лет спустя». За пять дней до премьеры я заменил практически всех актеров.

— Ох…

— Да, именно так: ох и нецензурная брань. Но я был вынужден это сделать: понял, что ошибся, и заменил 80% актеров.

— И как новые артисты учили это все? За пять дней?

— Да.

— Или изначально был дублирующий состав?

— У меня никогда не бывает дублирующего состава. Иногда появляется второй состав на какие-то второстепенные роли, актер может заболеть, условно говоря. Но на ведущие, главные роли второго состава нет. Это глупость. Одна и та же постановка с артистом N и артистом M — это два разных спектакля. Даже если они похожи по комплекции, по возрасту. Я выстраиваю персонаж, образ, характер и мысль, руководствуясь психофизикой конкретного актера. Если будет другой артист, значит, будут другие взаимоотношения.

— В портретной галерее на первом этаже вашего театра и все актеры, и вы сами раздеты. Значит ли это, что вы выходите к ним обнаженными? В фигуральном, естественно, смысле.

— Всегда, всегда обнаженными. Я помню, как Константин Райкин, когда увидел эти фотографии, сказал, что это интересно. Гафт же сказал: «Ты сошел с ума». Потом он понял, что я имел в виду. Мы сняли и взрослых людей обнаженными, и женщин, и это смотрится хорошо. Актер, который одет в картинной галерее — это уже характер и образ. А меня интересовало лицо, взгляд, плоть — открытый человек. Я вижу фотографии, которые висят в других театрах, это как колумбарий на кладбище. Мы «раздели» артистов и продолжаем новых актеров снимать так же. Сейчас Дима Бозин присоединился, Людмила Погорелова, Аня Нахапетова. У меня спрашивали: «А артисты не против?» Это очень странный вопрос. Как это — артист против?

— Он должен быть материалом в ваших руках?

— Всегда! Он не может быть против. Работать с плотью очень трудно, не только актеру. Трудно сделать хорошо. Но это же не моя утеха — снять и показать кого-нибудь ниже спины.

«Вот когда они умрут, мы их покажем»

— К слову про «работать с плотью». У вас самого достаточно большой опыт в этом отношении. Сколько вы работали манекенщиком?

— Года два я работал, очень быстро ушел от Славы Зайцева, переманили в центр моды «Люкс». А потом уже сам стал ставить как режиссер и уехал в Лас-Вегас в 1992 году делать фешен-шоу «Лучшая обувь мира». Вы спросите, мне надоело? Нет, мне не надоело, просто появилась такая опция. Я ставил в центре моды «Люкс», в Российском доме моделей, в «Бурда моден», поработал с многими брендами.

— Я не спрошу, надоело ли вам, но в 1992 году приехать в Лас-Вегас — кажется, это большое испытание и потрясение.

— Да, и большая ответственность в принятии решений. Я собирался оставаться, мне как режиссеру предложили пост фешен-директора: одно шоу в Мексике, два шоу в Лас-Вегасе, одно шоу в Нью-Йорке. И, конечно, изобилие: продуктов, каких-то счастливых людей, а не голодного 1990 года. Кто-то скажет, что это слабость,— да, это слабость. Но когда я приехал в Москву в 1992 году, фактически за чемоданами, тут произошла, условно говоря, еще одна перестройка — телевидения. И я понял, что в Америку всегда успею. Америка так устроена, что, если ты что-то можешь, ты всем нужен. В России не так, к сожалению. В Америке я сначала работал в очень тяжелых условиях: у меня был безграмотный контракт, я советский мальчик с амбициями, «надо уважать художника» и вот это все… У меня было помещение за сценой 1,5 х 1,5 м, без кондиционера. Но как только состоялось первое шоу, как в мультфильме, стали увеличиваться размеры стен, потом появился кондиционер, кофе, чай, бутерброды. Потому что я стал приносить деньги. Люди не смотрели в контракт, они стали делиться. А в России не так: вы можете нести золотые яички, но на вашем благосостоянии это может не отразиться.

— Вы занимались предвыборной кампанией Ельцина. С самим Борисом Николаевичем были знакомы?

— Это не было близкое знакомство. Я работал с Чубайсом, со штабом, а с ним нет. Да и время было другое. Достаточно долго, лет, наверное, одиннадцать я проработал с Березовским: ЛогоВАЗ, «Первый канал». Это совсем другие отношения. Ты мог работать с олигархами, но никто никогда не обманывал художника. Если мне ночью звонил Березовский и говорил: «Юра, коммунисты победят, нам надо что-то делать с Ельциным, надо начинать»,— я мог положить трубку и набрать своих знакомых художников. И сказать: «Мы делаем это и вот это» — и все ночью начинали делать. Если через три дня все бы остановилось, нам бы заплатили. Никогда эти люди (и другие, с которыми я потом работал) не обманывали, понимаете. Никогда. И никогда никто не обсуждал деньги. Суммы были не очень большие, адекватные, безотносительно того, политика это была или реклама бутербродов. Все дешевые понты были уже позже. Вспоминаю, когда я делал первый клип Алсу: ее богатый папа, вице-президент ЛУКОЙЛа, сказал: «Сделай мне из дочки звезду, я тебе подарю Porsche». Естественно, никто ничего не подарил.

— Porsche был маркером состоятельного человека?

— Да, наверное. Где-то €150 тыс. он стоил. Обидно ли мне? Нет. Это же не я не сдержал слово.

— В те годы вас бросало из огня да в полымя: от генерального продюсера «Дождя» (признан иностранным агентом и нежелательной организацией) до главреда «Царьград ТВ». Это потому, что вы любопытны?

— Нет, это мое искреннее увлечение. Полтора года я руководил «Дождем» (признан иностранным агентом и нежелательной организацией). Меня пригласила Наталья Синдеева (признана иностранным агентом), мы были хорошо знакомы, я занимался радио «Серебряный дождь», помогал делать «Серебряную калошу», мы дружили. Мне было интересно новое телевидение. До этого я занимался «Первым каналом», отчасти Ren TV, у меня было три своих цифровых авторских канала: Noise, Slow и Relax, их все очень любили, но никто не платил деньги, тогда еще у зрителя не было привычки платить за свое телевидение. И мне захотелось поработать на «Дожде» (признан иностранным агентом и нежелательной организацией) с новыми людьми в новом формате. Я вел программы, где убрал всевозможные названия и оставил только фамилии, например, Собчак. Нет ничего ценнее фамилии. Любое красивое название — это ерунда. За всем стоит фамилия автора. Я ушел с канала через полтора года.

Был день рождения Улицкой (признана иностранным агентом), а потом день рождения Митты, круглые цифры. Редактором был Михаил Зыгарь (признан иностранным агентом). Я спросил: «А почему мы в новостях не поздравили двух авторов, на книгах одного из которых воспитано современное поколение, на фильмах второго — предыдущие несколько поколений?» В новостной редакции было сказано: «Вот когда они умрут, мы их покажем». И мне стало не по себе.

— Но такие диаметрально разные полюса — «Дождь» (признан иностранным агентом и нежелательной организацией) и «Царьград»…

— «Царьград», кстати, появился не без помощи Улицкой (признана иностранным агентом): Людмила Яковлевна где-то случайно встретилась с Константином Малофеевым, он пытался сделать свое православное телевидение, искал человека, и Улицкая (признана иностранным агентом) сказала, что есть Грымов, который поможет найти язык диалога со зрителями. Меня пригласили и заплатили гораздо большие, в разы большие деньги, чем на «Дожде» (признан иностранным агентом и нежелательной организацией). Я проработал там года два. Я православный человек. И мне очень хотелось сделать телеканал православный, но продвинутый. Люди, приходящие в православие, разные. Это не всегда бабушки в платочках. Бывают очень модные люди, стильные, рассуждающие, у которых, как и у меня, был миллион вопросов к религии. И мне хотелось сделать современный православный канал с канонами, с традициями. Но потом я понял, что он превращается в экстремальный, практически в экстремистский. Я был против того, чтобы канал был таким жестким, православие допускает разговор про другие религии: если вы человек верующий, вы не можете не уважать другую религию. И мы расстались с Малофеевым. Хотя изначально все было очень круто. Я первого пригласил Норкина. Пригласил Прилепина. Мне хотелось собрать ярких профессиональных людей, которые способны разговаривать с разными аудиториями.

После этого телевидение из моей жизни ушло. Параллельно начинался театр, случались остатки кино, рекламы было совсем мало. Хотя недавно я тряхнул стариной: с питерской строительной компанией ЛСР снял рекламу санатория в Сочи — с Юлией Пересильд. Но театр — это то, что мне сейчас доставляет удовольствие. И теперь это еще и деньги.

— А какой у вас зал?

— 350 мест, практически идеальный для меня. Любой театр должен быть до 500 мест. Вот мы сейчас играем в Комиссаржевке, там 550 мест, но глубокая и высокая сцена, большой вынос в виде оркестровой ямы. То есть я смотрю артисту в первом ряду в жопу. Я сейчас не шучу. Такого не может быть, надо смотреть в глаза артисту.

Почему я говорю с сожалением, что в «Модерне» маловато мест? Мы работаем на аншлагах, если бы у нас было еще 200 мест, мы зарабатывали бы больше. Деньги остаются в театре, мы на них ставим спектакли. Здание — имущество города Москвы, деньги, которые платит государство, уходят на охрану, уборку снега и минимальную зарплату артистам. Но у меня в театре нормально с финансами, мы платим не одну 13-ю, а четыре 13-х зарплаты за год: четыре премии в течение года.

«Очень бережно отношусь и к своим деньгам, и к чужим»

— Не страшно вам подступаться к «Семнадцати мгновениям весны»?

— А что в этом страшного? Мне страшно было подступаться к «Вишневому саду», потому что в одной Москве сейчас идет еще одиннадцать «Вишневых садов». Да, есть гениальный фильм Лиозновой «Семнадцать мгновений весны», многосерийный. Но у меня это театр, другая совершенно среда. Я понимаю, чего хочу, понимаю, зачем я это делаю. Рискую ли я? А чем?

— У вас будет присутствовать персонаж Штирлица? Он же Исаев, он же Зорге, это ведь собирательный образ.

— Конечно, будет. Исаев — это единственный прообраз роли Тихонова. Лиознова была в конфликте с Семеновым, потому что она очень много привнесла в фильм того, чего не было в романе. Того, что в принципе не могло быть: например, встречи Штирлица с женой в кафе Elefant. Мы разговаривали с Ольгой Семеновой, дочкой Юлиана Семеновича. По ее словам, отец сказал Лиозновой: «Этого не может быть». Разведчик такого уровня, тридцать лет за границей, какая жена? Вы понимаете, что можно поставить под провал не свою миссию, а целую страну, которая называлась Советский Союз?

— Я слышала мнение, что реальный прототип Штирлица радистку Кэт, скорее всего, убил бы.

— Конечно. В пьесе по Юлиану Семенову все гораздо точнее, жестче, и главное — есть мысль, ради чего все это было. В фильме у Лиозновой были прекрасные актерские работы, Табаков, Броневой. Но это не Третий рейх. Это не те люди, которые истребляли миллионами детей. Это лирическая история на фоне исторических событий.

— Вы регулярно читаете четыре арт-лекции. Делаете это скорее для публики или скорее для себя? Вы постоянно находитесь в диалоге с залом.

— Я для публики вообще ничего не делаю. Не ставлю спектакли для зрителей. В зале на любом спектакле сидит шестнадцатилетняя девочка, женщина 60 лет, бедный студент и человек из списка Forbes. И все они могут сидеть в одном ряду. Я делаю то, что мне нравится, и очень рад, что это откликается.

Зачем я читаю лекции? Мне самому это интересно проанализировать — первое. Второе: вдруг какой-нибудь мальчик, как я, в 14 лет увлечется живописью через рассказ об эпохе Возрождения. Я понимаю эту миссионерскую деятельность, ценю ее. И третье — это деньги. Я за это получаю коммерческие деньги. Меня нанимает отдельная компания и платит гонорар со сборов зала.

— Вы до сих пор выпускаете вино в коллаборации с испанскими виноделами?

— Нет. Этот опыт закончился где-то через полгода после того, как я занялся театром. Я получил за вино золотую награду, серебряную, договорился с Metro, с «Глобус Гурмэ». А испанцы оказались инертны.

— Tranquilo?

— Возможно. Из Питера мне звонила женщина, она выкупила большой винный бутик, и там было десять ящиков моего вина. Она говорит: «Не хотите купить?». Я говорю: «Нет. Я не хочу купить, потому что не знаю, как это хранилось». У меня есть дома на память коллекция моего вина, просто на память. Это интересный опыт, но он в прошлом. Кстати, винный бизнес такой же, как театральный. Я могу вам сейчас рекламировать вино, тратить на это безумные деньги, а вы его не купите. Потому что, если вы пьете вино (как я, каждый день — за обедом, за ужином), то вы пьете вино. И тогда я вас никогда никакой рекламой не пробью. Мне надо вам налить, и, может быть, вы скажете: «Это хорошо». Театр — такая же история. Мне надо только дотянуть зрителей до кресла. У меня была идея приглашать в театр «Модерн» зрителей бесплатно, чтобы попробовать. Но из-за русского менталитета это оказалась тупиковая идея.

— Мы не ценим то, что достается бесплатно? Зато мы с радостью принимаем участие в розыгрышах.

— Да, и мы в это играем. Вот я выпускал премьеру «Без названия» (спектакль «Ночь в Лиссабоне» по Ремарку), мы «Вишневый сад» продавали просто со словом «премьера». На днях откроем продажи на «Семнадцать мгновений весны».

— Первый показ их будет осенью?

— В конце октября, надеюсь. Декорации, эскизы готовы, работаем. Это и игра, и бизнес. Я реально понимаю успех Cirque du Soleil. И, если вдруг сложится, может быть, открою частный театр. Там есть бабки. Я очень бережно отношусь и к своим деньгам, и к чужим. Если вы хотите их зарабатывать, вы их заработаете. Если хотите тырить, то это тупик. А если зарабатывать, то — ключевое слово — должны зарабатывать все. Не только вы, а все: уборщицы, актеры, все. Поэтому это доходный бизнес. Большой или маленький — я не знаю, с чем сравнивать, но это доходный бизнес.

«Я делаю все, чтобы не превратиться в свинью»

— Чья идея такого симпатичного мерча театра?

— Моя, конечно.

— Из чего состоит линейка?

— Разное. Случайности. Что-то придумал, взяли и сделали, то майки, то кружки. Но вот это точно не бизнес. Я удивился: мы привезли мерч в Питер, думали, будут раскупать. Нет, покупают в основном только мою книгу. Ни наклейки, ни майки, ни кружки, ни термосы в Питере не покупают вообще.

— С чем вы это связываете?

— Напрямую с деньгами. Билеты на гастроли мы продали за четыре дня. Но за такие деньги, в которые обошлась эта поездка, мы бы не приехали. Скажу честно: государство выделило нам грант на гастроли, но нам это все равно невыгодно. Мы в Москве за эти шесть спектаклей заработали бы на 80% больше. И нам было бы легче. Мы не успеваем адаптировать площадку. У меня люди спят по два часа в день. Это стресс для коллектива, хотя все очень хотели приехать, и я тоже.

— Если вернуться к зрителю, есть распространенная максима о том, что петербургская публика сложная.

— Она такая и есть.

— А в чем ее сложность? Мы слишком снобы?

— Мы сыграли «Леонардо да Винчи» и «Петра I», а я до сих пор не понимаю, понравилось зрителю или нет. Сижу в зале, смотрю на зал, слушаю. В «Модерне» я прямо чувствую, как зрители молчат, не пошевелятся... А здесь есть ощущение, что публике не нравится. Но заканчивается спектакль — и все в истерике, орут: «Браво», стоят. Я выхожу на сцену — все кричат, как на стадионе.

— У вас когнитивный диссонанс?

— Вообще. Я не получаю никакого зеркального ответа: такое ощущение, что стою перед зеркалом, но себя не вижу. И артисты наши ничего не понимают. Вроде всем нравится, а во время спектакля холодно. Мне только ленивый не сказал, что петербуржцы снобы. Хотя у нас очень много зрителей приезжает в «Модерн» из Санкт-Петербурга.

— Вам исполнилось 60 лет. Боитесь ли вы стареть?

— Нет. Я скажу, как сказал мой любимый Черчилль: «Две вещи, которые нельзя изменить,— это длина члена и длительность жизни». Я делаю все, чтобы не превратиться в свинью. Каждый день час в спортзале. Каждый день. Раз в неделю играю в теннис. Сказать, что мне это нравится,— нет. Сказать, что это тяжело,— да. Но я знаю себя. Я люблю выпить, я люблю поесть, я не ЗОЖ. Лучше я съем то, что хочу, на ночь, и час буду потеть в спортзале. И второе: сейчас я преподаю в Гнесинке. У меня пришли новые учащиеся, каждый год они приходят. Я говорю: «Почему вы так одеты? Почему у вас такие ужасные прически? Почему вы травмируете людей своей внешностью?». У меня первый, второй курс — красавцы все. Это нетрудно при современной косметологии. Я говорю: «Вы зубы чистите?». — «Да». — «Голову моете?». — «Да». — «Можно подстричь виски? Вы же среди людей живете». И все начинают на это обращать внимание. Это не какой-то нарциссизм — привести себя в порядок. Десять, двадцать лет назад на это нужны были деньги, но сегодня есть большое количество недорогих и очень симпатичных вещей. Надо просто подумать. Ив Сен-Лоран говорил, что тело человека совершенно, но, если у вас не получается его подать, есть совершенное платье.

— У этого вопроса была вторая часть. Какой вы себе представляете идеальную старость?

— Чтобы она была видна. Есть у Джорджоне прекрасная картина эпохи Возрождения, я ее случайно увидел в музее Венеции и чуть не прослезился. Там женщина, на глаз, лет 90, в белом чепце, с бумажкой («Старуха», около 1508 года.— «Ъ Северо-Запад»). И эта картина показывает, как можно встретить старость, белый чепец — как символ чистоты. Вам будет стыдно или не стыдно за себя? Я понимаю, что старение — вещь естественная. Но при этом у меня нет комплекса посещать косметолога.

Причем, если вы скажете, что, может быть, сказывается моя модельная деятельность,— нет. Я на заводе АЗЛК одевался интереснее всех. У меня папа шил, он был инженер-конструктор и умел шить. Я люблю хорошо выглядеть. Но без фетишизма.

— Вы всегда говорите о том, что творите для женщин и про женщин.

— Мне просто они нравятся. Хотя в лекции по эпохе Возрождения я объясняю: если вы человек и не ханжа, вы должны восхищаться красотой и мужчины, и женщины. То есть женщина должна видеть красивую женщину и говорить: «Красивая тетка». Это нормально. В эпоху Возрождения люди восхищались красотой и мужского тела, и женского. Совершенно абстрактно, не надо всех в постель тащить.

— Кто главная женщина в вашей жизни?

— Их много: жена, дочь, мама. Я считаю, что планета Земля — женская планета. Не воспринимаю женщину как инкубатор. Может быть, все наоборот. Может быть, женщина использует мужчин, чтобы продолжать род человеческий, а не наоборот.

Беседовала Наталья Лавринович