ХХ век
в зеркале своих революций
Помимо русской революции, столетие которой сейчас отмечает мир, ХХ век пережил множество других великих революций, изменивших ход истории, наши представления о мире и отношения с ним, условия жизни и способы ее проживания, образ мыслей и иерархию ценностей. Weekend и его авторы отмечают 100-летие Октября 1917-го портретной галереей важнейших революций ХХ века
<
>
Пролог: Призрак революции
читать
<
>
Революция социальных сетей
Великий уравнитель
Юрий Сапрыкин
<
>
Архитектурная революция
Упаковка для жизни
Григорий Ревзин
Среди революций ХХ века архитектурная не из числа главных, но она заметна. Облик человеческих поселений и само понимание дома по ее результатам полностью изменились. У архитектурной революции есть имя — Ле Корбюзье, хотя то, что произошло, проще и обширнее, чем его творчество. Строго говоря, это творчество даже не связано с ней буква,льно. Как архитектор, он остался вполне в традиционной роли гения, занятого созданием одиноких шедевров. Но, как революционер, отменил архитектуру как род деятельности, превратив в продукт промышленного производства. Впрочем, все отцы революции мало совпадают с последствиями восприятия своих идей
читать
<
>
Революция современного искусства
Производство истин
Анна Толстова
В 1969 году в лондонском журнале Studio International был опубликован трактат 24-летнего нью-йоркского художника Джозефа Кошута "Искусство после философии". Искусство после "Искусства после философии" стало другим
читать
<
>
Революции в физике
Теория быстрых и теория малых
Андрей Михеенков
Главной наукой XX века была, конечно, физика. В 20-30-х годах на это место претендовала было химия, да быстро отступила. Важнейшие технологические достижения века происходят из физики. Если же отвлечься от практических применений, для самой физики, для ее внутренней логики прошедший век тоже был важнейшим. Совершенно неясно, можно ли будет сказать то же самое про XXI век. Пока кажется, что едва ли
читать
<
>
Парижская революция 1968-го
Бунт-зрелище
Михаил Трофименков
С середины 1960-х до середины 1980-х все части света, за исключением Австралии, были охвачены — это не преувеличение и не метафора — всемирной гражданской войной. Десятки национально-освободительных войн, восстаний, городских герилий и контрреволюционных погромов слились, как сказал бы субкоманданте Маркос, в "мировую войну объединенного народа против объединенного правительства". Мятеж парижских студентов в мае 1968-го на фоне этих событий — с участниками которых студенты декларировали антиимпериалистическую солидарность — микроскопический эпизод. Однако же в коллективной памяти человечества он остался символом всемирного пожара
читать
<
>
Революция музыкальных аутентистов
Чтение звука
Сергей Ходнев
Смешная эстетская прихоть — а давайте сыграем старинную музыку на старинных инструментах — привела к громадной переоценке ценностей. Не только музыканты стали играть по-другому, но и нам пришлось учиться слышать музыку совсем иначе, чем это делали наши отцы и деды. "Исторически информированное исполнительство" раз и навсегда изменило отношения человечества с историей музыки — а возможно, и не одной только музыки
читать
<
>
Сельскохозяйственная революция
Путем зерна
Андрей Бабицкий
Зеленая революция — так принято называть последний переворот в сельском хозяйстве — не имеет конкретных временных рамок, но принято считать, что она тянулась с 1930-х до 1970-х годов. Она была сделана фактически на заказ, на личном энтузиазме людей, не оставивших после себя памятников, и на частные деньги. Она была по-настоящему интернациональной и довольно перманентной — мечта любого революционера. Она, наконец, не была неизбежной в том смысле, что новые производственные силы вступили в конфликт со старыми производственными отношениями. Это была самая мирная, плодотворная и потому незаметная революция на Земле
читать
<
>
Революция театра
Переживание представления
Ольга Федянина
Театральная революция началась так давно и растянулась так надолго, что ее часто и за революцию-то не считают. Фактор внезапности в ней полностью отсутствует, но это не отменяет того обстоятельства, что театральное событие примерно с IV века до н.э. и примерно до середины XIX века н.э. имело одну эстетическую природу, а позже — другую. За прошедшие полтора века длинная театральная революция, с одной стороны, добилась всего, чего можно было добиться, с другой — ни одно из ее завоеваний до сих пор не перестали оспаривать. Предметом дискуссий остается и хронология, бесспорны в ней, пожалуй, единственная дата и единственный адрес: 14 октября 1898 года, Москва, сад "Эрмитаж"
читать
<
>
Революция денег
Стойло для золотого тельца
Дмитрий Бутрин
В некотором смысле революция денег — это история мировой цивилизации XX века почти без изъятий. Без нее, видимо, невозможен был полет Гагарина в космос и Холокост, пенициллин и популярная музыка, архитектура XX века и новая медицина, нью-эйдж и феминизм, современный город, всеобщая коммуникационная связность нынешнего века и будущий интернет вещей. И эта история, видимо, не закончена, поскольку последствия революции денег — в первую очередь в социальной сфере — пока только развиваются
читать
<
>
Революция радио- и телевещания
Буква, голос и говорящая голова
Иван Давыдов
Разговор о телевизионной революции удобно начинать с современной российской пропаганды. Над авторами политических шоу принято смеяться, но они вскрыли прием, довели все то, чего до телевизора не было и только в телевизоре сделалось возможным, до совершенства. Или до абсурда. Иногда это синонимы
читать
<
>
Сексуальная революция
Устранение барьеров
Михаил Трофименков
"Сексуальная революция" ассоциируется со зрелищными проявлениями свободы нравов конца 1960-х годов: от стриптиза, учиненного в невесомости Джейн Фондой в фильме Роже Вадима "Барбарелла", до бродвейского мюзикла "Калькутта", участники которого играли обнаженными. Между тем подобные "египетские ночи" случались во все исторические эпохи. Но ни одна из них не помешала установлению буржуазного патриархата, при котором женщинам и прочим сексуальным меньшинствам отводилась подчиненная роль. И если сексуальная революция действительно победила, то лишь потому, что в бой вступили занудные немецкие профессора, суровые суфражистки и прочие, отнюдь не блистающие "сексапилом" персонажи
читать
Революция социальных сетей
Юрий Сапрыкин
Великий уравнитель
Человек создал компьютерные сети для решения прикладных технических задач, но этот служебный инструмент оказался дверью в параллельную Вселенную. Новые небо и земля, состоящие из строчек программного кода, перестроили самого человека

29 октября 1969 года в 21.00 студент Университета Калифорнии Чарли Клайн набрал на клавиатуре буквы LO. Это был тест: предполагалось, что Клайн отправит на удаленный компьютер слово LOGIN, команду входа в систему, но только что созданная компьютерная сеть ARPANET зависла в самый неподходящий момент. Это событие вряд ли заинтересовало кого-то, кроме участников эксперимента: публика была занята космосом, за три месяца до этого Нил Армстронг совершил несколько неловких шагов по поверхности Луны, все ждали вторую лунную экспедицию, а там недалеко и до Марса. Но, как часто бывает, большой шаг для человечества случился не там, где его ожидали увидеть.

От захватывающих космических перспектив к 2017 году остались лишь дежурные заголовки в новостях — такой-то космонавт улетел на орбиту, такой-то вернулся. Новые небо и земля были обретены не в межзвездных далях, а буквально не выходя из комнаты: незаметно для самого себя человечество создало новое информационное пространство, то ли пронизывающее физическую реальность, то ли надстраивающееся над ней. Вряд ли стоит повторять банальности о том, как интернет изменил мир — десятки новых бизнесов, множество бытовых удобств, универсальная энциклопедия, океаны музыки, текстов, изображений в открытом и мгновенном доступе. Но к этим приятным возможностям сеть не сводится, в ощущениях она дана прежде всего как среда, где мы общаемся с себе подобными. У этой среды свои законы, и она каким-то образом меняет нас.

Эта среда дала человеку публичность. Человека стало видно. Студент и космонавт в ней равны, они оба получили голос, шанс быть услышанными. В каком-то смысле это универсальный социальный лифт: чтобы оказаться наравне с великими умами и общественными лидерами, нужно просто зайти к ним в аккаунт. Бобчинский и Добчинский XXI века не стали бы упрашивать Хлестакова, чтоб передал императору, что, мол, живут где-то такие-то,— достаточно просто написать императору коммент.

Эта публичность по определению коллективна: возможность заявить о себе, прокричать "я существую!" интересна только в психологическом плане, для дел общественных важнее, что эти бесчисленные "я" в цифровом мире складываются в некий единый всевидящий фасеточный глаз. Они показывают себя друг другу, друг на друга смотрят и транслируют друг через друга информацию об окружающем мире. С этой новой коллективностью связано некоторое количество утопий (в том числе уже явно несбывшихся): предполагалось, что "мудрость толп" способна заменить традиционные медиа, традиционные партии, вообще переустроить общество на более разумных началах — точно так же, как тысячи энтузиастов по заранее заданным правилам написали лучшую в мире энциклопедию, а тысячи водителей, подключенных к единой экосистеме, создали самую удобную в мире службу такси. С обществом пока не получилось, но совокупные усилия пользователей так или иначе по-новому размечают реальность. Мы сами не заметили, как ориентация в пространстве (географическом, социальном или культурном) перестала зависеть от экспертов, которые способны составить для этого участка реальности релевантную карту. Сегодня мы покупаем ботинки, идем в кино, выбираем, какой дорогой проехать, основываясь на чужих оценках, просмотрах и рейтингах. Эта коллективная карта требует от каждого участия: давая возможность ориентироваться по чужим мнениям и оценкам, она заставляет оставить свои.

Эта среда дала человеку публичность. Человека стало видно. Студент и космонавт в ней равны, они оба получили голос, шанс быть услышанными. В каком-то смысле это универсальный социальный лифт

Мудрость толпы перестала нуждаться в услугах экспертов, эксперты существуют в ней на равных правах с остальными — и у этого неожиданного равенства есть побочные эффекты. С одной стороны, сколько бы ни говорили сегодня об угрозах тоталитаризма, коллективная машина по производству мнений делает его невозможным. Из рук условного начальства выбита монополия на распространение информации и определение истины, пользуясь термином антрополога Алексея Юрчака, "авторитетный дискурс". Голос власти, который доводится до населения общенациональными каналами ТВ,— лишь один из множества голосов; само обсуждение предполагаемой реанимации тоталитаризма становится возможным именно благодаря социальным медиа. С другой стороны, поток мнений пользователей размывает не только голос власти, но и любой авторитетный голос. Человек, отдавший десятки лет изучению московской архитектуры или проблем Ближнего Востока, оказывается лицом к лицу с комментаторами, которые потратили на эти специальности три минуты времени. Ответом на любое компетентное суждение может быть обвинение в продажности или альтернативная конспирологическая теория. Стихийно возникающий консенсус побеждает рациональные аргументы, распространяющийся вирусным образом миф побеждает очевидность. Дивный новый мир постправды создают не СМИ, которые якобы намеренно искажают информацию, а обычные пользователи, у которых просто нет времени разбираться, где правда.

Уравнивание речи накладывает отпечаток на содержание речи. В фейсбуке часто приходится слышать — мол, люди совсем перестали понимать смысл написанного. Возможно, люди никогда его и не понимали, только у них не было инструментов, чтобы это непонимание проявить,— но, скорее всего, скорость общения в социальных медиа сама по себе требует известного упрощения. Реакции должны быть мгновенными, простыми для восприятия и предельно эмоциональными — если не зацепить внимание прямо сию минуту, лента уедет вверх, и ничего уже не вернуть. Обсуждение более или менее любого вопроса в этой среде требует максимального его упрощения, чтобы в пределе можно было ответить "да" или "нет", занять позицию в одном из двух противостоящих окопов. Новая коллективность, которая обещала совместный труд для общей пользы, превращается в поле, изрытое множественными линиями фронта: сегодня мы ссоримся по поводу насилия в школе, завтра по поводу сотрудничества с властью, послезавтра — из-за мелких несогласий по предыдущим поводам. Что же до совместного действия, то оно оказывается попросту невозможным — что бы ни говорили теоретики "революций 2.0", интерфейс социальных медиа куда больше подходит для наблюдения и обсуждения, а также "для привлечения внимания", чем для планирования и координации сложных проектов с вовлечением многих людей.

Интерфейс этой среды постоянно настаивает на том, что она готова под тебя подстроиться, ты сам выбираешь, что тебе нужно, а ее алгоритмы как бы намекают, что они знают о твоих желаниях даже больше, чем ты. Жить с мыслью о том, что какая-то неведомая машина составляет твой психологический портрет по лайкам, а еще всю твою переписку с котиками теоретически могут читать товарищи майоры всех возможных спецслужб, конечно, неуютно. Но пугает даже не то, что за нами следит ЦРУ или ФСБ,— а то, что нас видно вообще всем. Нас видно условным друзьям: выкладывая фотографии или оставляя комменты, ты всегда сообщаешь о себе что-то такое, чего не хотел бы рассказывать. Нас видно условным контрагентам — рейтинги водителей в "Убере" или нянь в Kidsout дисциплинируют работников так, как не смог бы ни один надзиратель с резиновой дубинкой, а комментарии владельцев квартир в Airbnb заставляют даже прожженного неряху убирать за собой. Нас видит Google, Apple и их многочисленные мелкие аналоги; для них мы не более чем алгоритм, чье действие нетрудно предсказать по исходящим от нас потокам данных. Уже сегодня они понимают, когда нам нужно показать рекламу часов, а когда — проморолик трусов, лет через пять они смогут безошибочно предсказывать, за кого мы проголосуем на выборах; лет через десять — выбирать для нас партнера лучше, чем мы можем это делать сами, и точно рассчитывать сумму медицинской страховки, исходя из того, чем мы заболеем в следующем году (и хорошо еще, если это будет делать Google, а не условный Рос-за-всеми-надзор). Во многих отношениях это удобно — хотя при таких перспективах придется немного пересмотреть вопрос о случайности или свободе воли, и расставаться с этими представлениями о себе неприятно.

«Новая прозрачность» — не в том, что все теперь знают, где ты обедаешь и куда едешь в отпуск, а в том, что выстроенная тобой автоконцепция выдает тебя с головой

У этой "новой прозрачности" существуют естественные границы. Все, что происходит с тобой в этой среде, на самом деле происходит не с тобой. Это пространство именно что пронизывает, прослаивает, по-своему картографирует реальность — но никогда не совпадает с ней, а твое сетевое присутствие, в каких бы формах оно ни проявлялось, никогда не совпадает с настоящим тобой (оставим в стороне вопрос, что такое "настоящий ты", и существует ли он вообще; так или иначе у каждого есть об этом свое интуитивное представление). Ты можешь постить фотографии с пляжа Сен-Тропе или чекиниться на автомойке под Нагатинской эстакадой, писать тонко выстроенные эссе или оставлять односложные комменты — все равно это некоторая проекция тебя в публичном пространстве, построение автоконцепции, как называла это Лидия Гинзбург. "Новая прозрачность" — она не столько в том, что все теперь знают, где ты обедаешь и куда едешь в отпуск, а в том, что в конечном счете то, как выстраивается эта автоконцепция, что-то говорит о тебе, выдает тебя с головой.

Это "второе я" странным образом связано с первым: кажется, чем больше эмоций мы в него инвестируем, тем меньше остается нам самим. Оно разоблачает нас перед другими — и одновременно нас подчиняет; оно вовлекает нас в конфликты, которые прокатываются по этому коллективному полю, как тихоокеанские ураганы — и выматывает, опустошает нас, словно мы и вправду жертвы какого-то невидимого катаклизма. Оно в конце концов не позволяет от себя отвязаться — ученые уже давно рассказали о микроинъекциях дофамина, которые поступают в мозг и вызывают почти наркотическую зависимость.

Но бог с ним, с дофамином — люди со временем выучат правила гигиены; много что на свете вызывает привыкание, но в большинстве своем мы как-то научились с этим жить. Аддикция не в дофамине как таковом: человек — существо социальное, а вся социальность теперь именно в этой среде; если ты хочешь знать, где и что происходит, или просто поговорить с друзьями за жизнь — вот голубая иконка на айфоне, тебе сюда. Точно так же человек бывает привязан к поездкам на рыбалку или разговорам на кухне; просто теперь социальность приняла новую форму. Можно только позавидовать социологам — все, что раньше существовало в скрытом виде, а сегодня стало проблемным и наболевшим, фиксируется прямо на экране, в реальном времени; заходишь в фейсбук и смотришь, в какую сторону сдвигаются границы языка или там гендерные стереотипы. Общество говорит с собой о самом себе — интерфейс устроен так, что оно делает это эмоционально, необдуманно, перебивая друг друга, на всех обижаясь и забывая, о чем говорили вчера; но другого, до такой степени в буквальном смысле, "общественного пространства" у нас нет.

Приобретения

Публичность. Нас всем видно. Обещанное когда-то право на 15 минут славы реализуется ежеминутно.

Общение. Фраза "давно не виделись" потеряла смысл: общение со знакомыми и незнакомыми людьми происходит ежеминутно.

Скорость. Поиск нужной информации, проверка фактов, выяснение, где и что происходит, не говоря уже о доступе к книгам и фильмам, теперь происходит за секунды.

Ориентация в пространстве. Сеть накладывает на обыденную реальность сетку из коллективных указаний и рекомендаций: мы узнаем, куда идти, что делать и как все устроено, потому что другие люди в интернете уже подумали об этом до нас.

Драйв. В конечном счете, к сожалению или к счастью, от всего этого невозможно оторваться.

Потери

Приватность. Интернет — дом со стеклянными стенами: по следам, которые мы оставляем в цифровом пространстве, о нас можно узнать почти все.

Независимость. Интернет — идеальное место для манипуляций: нашими мнениями и суждениями управляют специалисты по кликабельным заголовкам, активная часть френд-ленты и невидимые алгоритмы поисковых машин.

Достоверность. Информации много, а времени на нее мало: в этой ситуации слухи, сплетни и заведомую неправду почти невозможно отличить от проверенных новостей.

Экспертиза. Специалисты, эксперты, носители академического знания оказались на равных с конспирологами и троллями. Всех слышно одинаково.

Покой. Мы подключены к цифровым устройствам так же, как наши домашние электроприборы к сети. Даже когда мы не смотрим в экран смартфона, он все равно постоянно напоминает о себе.

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №38 от 10.11.2017, стр. 20

обсуждение