В четверг во МХАТе состоялась премьера спектакля "Борис Годунов" в постановке Олега Ефремова. Он же выступил в роли царя Бориса. Самозванца сыграл Михаил Ефремов.
"Это волнует, как вчерашняя газета", — писал Пушкин в августе 1825-го о только что вышедшем томе истории Карамзина, посвященном смутному времени. Для театра, очевидно предпочитающего публицистику всему остальному, это, видимо, и стало определяющим — МХАТ сделал свой выбор, не устрашившись даже того, что оперная история пушкинской пьесы богаче драматической, и любая попытка поставить "Бориса" в "разговорном жанре" куда более рискованна, чем самый смелый авангардистский эксперимент. А жанр, избранный Олегом Ефремовым, действительно сродни разговорному: стихи здесь, возможно, прислушавшись к рекомендациям императора Николая I произносят как отрывки психологической прозы. "Цель господина Пушкина была бы достигнута, если бы с нужными очищениями он переделал свою комедию в историческую повесть или роман, наподобие Вальтер Скотта", — делился своими соображениями государь, с чем, как известно, поэт полностью согласился, выражая лишь сожаление, что "не в силах переделать уже однажды написанное".
Оказалось, что в для инсценировки в духе Вальтера Скотта в "Годунове" материала не так уж много: по два-три монолога у главных персонажей, у второстепенных и того меньше. Без пушкинского ритма ощущение сквозного действия теряется и пьеса превращается в набор концертных номеров, поданных с большей или меньшей степенью выражения и осмысленности, либо реприз, вроде бенефисного выхода двух чернецов, рассчитанного на узнавание звезд — Мягкова с Невинным.
Для художника обстоятельства оказались благоприятней. Предварив действие слайд-проекцией заставки пушкинской рукописи, Борис Мессерер и дальше старательно использует тот же прием. "Сопроводительный документ" к основному тексту был стилизован Пушкиным под русские летописи. Декорации спектакля (все те же слайд-проекции) выдержаны в духе иллюстраций к летописным сводам. И вышло бы очень удачно, окажись визуальный ряд до конца выдержан как стилизация, без бутафории в костюмах и гриме.
Впрочем, и тут есть забавные вещи. В гриме Олега Ефремова, например, явственны монголоидные черты: одна из версий утверждает, что Годунов был татарином. Но, по режиссерской концепции, средь своего народа царь выглядит не азиатом, а европейцем, с поистине депутатским пафосом уговаривающим "агрессивно-послушное большинство". Все его с выражением произнесенные монологи о пользе реформ разбиваются об иррациональное упорство аудитории. Возможно, попади этот Годунов вместе с Отрепьевым к католикам, они его оценили бы. Но среди своих, православных, не простивших ему крови царевича Димитрия и татарской наружности, он сочувствия вызвать не может. Даже в финале, когда, следуя авторской ремарке, народ должен бы безмолвствовать, все галдят, как оглашенные, и замолкают, лишь увидев сына Годунова с клинком в спине.
Два убиенных царевича как средство воздействия на народные массы — наиболее эффектный ход мхатовской постановки. Впрочем, проблема пренебрежения главной заповедью никого, кажется, не волнует, а беспокоят, скорее, (о чем свидетельствует и напечатанное в программке предисловие режиссера к спектаклю) проблемы исторического детерминизма и неизбежности потрясений. Да и слово "волнует" вряд ли корректно: в старательно разыгранных костюмных сценах начисто отсутствуют переживания и страсти. Грех, любовь, провидение — понятия, лишь названные, но не прочувствованные, а любой порыв кажется либо наигрышем, либо невесть откуда залетевшей цитатой. И когда Годунов — Ефремов сжимает в объятиях юродивого Николку — Любшина, это похоже даже не на знаменитый поцелуй Брежнева и Хонеккера с картины Дмитрия Врубеля, а на благодарственный жест главного режиссера театра, адресованный премьеру, согласившемуся на эпизод.
Вообще игра в театр, помимо воли авторов спектакля оказывается куда занимательнее игры в историю. Тем более, что в двух главных ролях не просто отец и сын, а два главных режиссера двух театров, два лидера двух театральных поколений.
Когда "Борис Годунов" был, наконец, опубликован, кто-то из критиков посоветовал перекрестить его в "Гришку Отрепьева": Самозванец-де затмил царя. Спектакль Ефремова-старшего от такой перемены явно бы выиграл. Минутами даже кажется, что энергия Ефремова-младшего способна растормошить сонное царство на подмостках главного драматического театра страны. Отрепьев, очень похожий на Годунова, хочет того же, что и Борис: верховной власти. Не для реформ (сцены ли, государства — неважно), а просто потому что уже родился, а значит должен прийти на смену. В отличие от отца, сын играет почти без грима. Портретное сходство с беглецом из Чудова монастыря (сутулость, сухорукость, бородавки) упущено за ненадобностью. Михаил Ефремов похож только на самого себя, а заодно и на всех фаворитов своего актерского поколения: от Меньшикова до Харатьяна. В результате поединок не идеологий, а возрастов становится единственной интригой мхатовской постановки. И даже вполне занимательной — хотя и не настолько, чтобы долгое время держать зал в напряжении. Победа Дмитрия сомнений не вызывает, а что произойдет, когда она наконец свершится — не так уж и интересно.
Реальный Лжедмитрий процарствовал чуть меньше года, потом его убили, а прахом выстрелили из пушки в ту сторону, откуда пришел. И откуда вскоре прибыл Лжедмитрий II.
ЛАРИСА Ъ-ЮСИПОВА