«Сказки — довольно дорогое удовольствие»

Гость рубрики «Личный счет» — сценарист, кинопродюсер, народный артист Российской Федерации и просто культовый советский и российский кинорежиссер Карен Шахназаров. В интервью «Деньгам» он рассказал о том, чем живет сегодня возглавляемый им «Мосфильм», почему бесплатно выкладывает в интернете старые и новые картины, сколько стоит хорошее кино и кому действительно стоит опасаться искусственного интеллекта.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

— Скоро тридцать лет, как вы генеральный директор и председатель правления киноконцерна «Мосфильм». Что считаете своим самым большим достижением на этом посту?

— Прежде всего то, что мы сохранили «Мосфильм». Когда я стал его генеральным директором, сохранение «Мосфильма» было под большим вопросом. Нас все время подталкивали к акционированию. В то время это закончилось бы для нашей киностудии не очень хорошо.

Можно сказать без ложной скромности, что мы вместе с нашим коллективом построили «Мосфильм» заново.

Сейчас это новая студия, абсолютно другая, чем в тот момент, когда я стал ее генеральным директором. Возведено много новых зданий: два больших современных павильона, Дом костюма и реквизита, Центр кино, которого никогда не было на «Мосфильме». И еще один важный момент: эта студия технологически стала совсем другой. Кстати, мы ее построили и полностью оборудовали на собственные средства, без какого-либо государственного финансирования. Государство вообще не выделяет нам ни копейки. В отличие от акционерных обществ «Ленфильм» или «Студии имени Горького», «Мосфильм» ничего не получает с 1991 года, в том числе и за время моего директорства. Все, что мы сделали, было сделано только за счет средств, которые мы сами зарабатывали и вкладывали в модернизацию, строительство новых зданий, в ремонт. Это для нашей страны дело необычное. Думаю, что не каждому человеку удавалось такое сделать, тем более режиссеру.

— Сколько теперь стоит производство кинофильма или сериала?

— Это зависит от задач, стоящих перед режиссером. Одно дело — снять современную мелодраму, совсем другое — масштабную историческую картину. Простую картину можно снять, наверное, миллионов за сто, а может, и дешевле. А есть бюджеты в миллиард, и в два, и в три миллиарда рублей. Это зависит и от объема работы, и от задач, поставленных перед картиной. Исторические, военные фильмы всегда дороже. Думаю, довольно большие бюджеты у сказок, которые невозможно сделать без компьютерной графики. Не знаю точно их бюджетов, но думаю, что сказки — довольно дорогое удовольствие.

Большие отечественные фильмы в основном производятся при поддержке государства: продюсеры получают деньги Фонда кино и Минкульта, компенсируют расходы на съемки из региональных бюджетов. «Мосфильм» этого не делает.

Мы сами финансируем свое кино, не беря у государства ни копейки.

Например, сейчас заканчиваем картину молодого режиссера, полностью делая ее на средства, которые сами зарабатываем. Кстати, «Город Зеро» в 1988 году был последней моей картиной, которую я снимал полностью на государственные деньги. «Цареубийцу» в 1991 году снимал уже на деньги британского продюсера. Так что я, как говорится, чист перед своей страной.

— Как-то вы говорили в интервью, что хотели снять сказку.

— Знаете, стали так много снимать сказок, что мне это уже неинтересно. Хочу снимать большие картины.

— Часто используете компьютерные спецэффекты в своих фильмах?

— Очень мало. Как правило, их используют в военных сценах, а у меня в «Белом Тигре» все военные сцены сняты вживую. Каскадеры выполняли трюки, все по-настоящему взрывалось... Я не очень люблю компьютерную графику и всегда вижу, когда она появляется в фильме. Но если режиссерам это нужно, пусть используют. Кстати, компьютерная графика очень хороша, когда нужно что-то стирать. Например, в моей картине «Хитровка. Знак четырех» время действия — конец XIX века. Если снимаешь на натуре, хочешь не хочешь, в кадр попадают всякие телевизионные антенны и кондиционеры. Но с помощью компьютера все это сегодня очень легко стирается, так что у этой техники есть и положительные моменты.

— Кино и сериалы всегда окупаются?

— По-разному. Что-то окупается, что-то — нет. Большая часть кино и телепродукции не окупается.

— Насколько помогает российскому кинопроизводству отечественный прокат?

— Это надо с прокатчиками говорить. Многое в прокате не окупается, но это вопрос не ко мне. Наверное, надо об этом спрашивать в Фонде кино, в Министерстве культуры или у продюсеров, занимающихся прокатом.

— В СССР кинопрокат продвигался на высоком государственном уровне. Если не ошибаюсь, благодаря государственным соглашениям с Парижем и Дели наши фильмы прокатывались во Франции и в Индии. Доходит ли наше кино до иностранного зрителя сейчас?

— Наши фильмы и сейчас показывают за рубежом. Мы постоянно над этим работаем. Дало в том, что «Мосфильм» — унитарное предприятие. Это вообще очень удобная форма работы: с одной стороны, это государственное предприятие, с другой — ему разрешается существовать за счет собственной прибыли. На Западе нас хорошо знают, поэтому мы можем продавать картины. И сейчас их продаем, например, в Америку. Уже после начала СВО американская независимая компания-дистрибутор в Лос-Анджелесе купила три мои картины — «Город Зеро», «Курьер» и «День полнолуния» — не для проката, а для DVD и Blu-ray. Так что картины постоянно покупают и показывают в разных странах. Плюс к этому сохранились еще наши каналы на YouTube. Конечно, они под ограничениями, но каналы-то существуют. Их два: один работает на дальнее зарубежье, другой — на ближнее зарубежье. Мы делаем для дальнего зарубежья английские, испанские, даже арабские субтитры. И у нас десятки миллионов просмотров во всем мире: во всей Европе (в том числе в упомянутой вами Франции) и в Азии, во всей Америке — в США, Канаде, Латинской Америке.

Я бы сказал, что «Мосфильм» занимает по просмотрам на YouTube третье место после Metro Goldwyn Mayer и Universal Pictures, опережая 20th Century Studios, Inc., Miramax и Walt Disney Studios.

Объемы просмотров наших картин по всему миру реально больше, чем было в советское время. Тогда люди ходили в кинотеатры, но миллионных просмотров, как в интернете, во времена СССР не было никогда. Повторяю, мы постоянно продаем какие-то картины для Японии, Франции, Китая и всей Америки, их охотно покупают и показывают. В этом смысле все идет нормально. Просто мы не пиаримся, как некоторые.

— «Мосфильм», который вы возглавляете, открыл свои архивы. В интернете они доступны в хорошем качестве и совершенно бесплатно. Насколько это помогает популяризации кино?

— Вы спрашиваете так, будто это произошло недавно. Архивы давно были открыты. Наши картины есть везде: во «ВКонтакте», на Rutube, на «Кинопоиске», в онлайн-кинотеатрах Окко и Wink. Возможно, их количество еще увеличится. Как только эти ресурсы появились, мы стали с ними сотрудничать. Их представители приходят к нам, запрашивают разрешение на показ наших картин, и мы его даем, естественно, на коммерческой основе. Они же этим зарабатывают деньги.

За границей наши картины можно посмотреть только на YouTube, причем там ситуация для зрителей практически идеальная. Раньше на YouTube был наш онлайн-кинотеатр, с ними был заключен договор, и нам перечисляли довольно существенные средства. После начала спецоперации YouTube перестал нам платить, но, соответственно, рекламу тоже сняли. То есть теперь зрители могут смотреть картины без рекламы. Нам не платят, но мы сохраняем наш канал. Более того, постоянно пополняем набор фильмов: выкладываем туда и новые картины, и какие-то старые, отреставрированные. Ко всем приложены субтитры.

У нас в общей сложности 8 млн подписчиков по всему миру, и количество просмотров в среднем порядка 25–30 млн в месяц. Есть картины, которые смотрят по 30–40 млн зрителей. Думаю, что ни у одной из российских компаний нет такого количества иностранных зрителей, как у нас.

— Правда ли, что вы предлагали ввести стопроцентную пошлину на иностранный кинопрокат? Какова судьба этого законопроекта? Актуален ли он сегодня?

— Нет, у меня такой идеи не было. Не знаю, кто это придумал. Я считаю, что было бы правильно брать пошлину, но никогда о стопроцентной пошлине не говорил. К сожалению, современная информационная ситуация такова, что я читаю про себя бог знает что. То я с эстрадой российской сражаюсь, то я еще что-то делаю, говорю то, что никогда вообще не говорил...

— А что думаете о регулировании рекламы? На ваш взгляд, стоит ли законодательно уменьшать ее объемы на телевидении и в онлайн-кинотеатрах?

— Думаю, что рекламу в кино нужно как-то упорядочить.

В любой картине есть какие-то эмоциональные моменты. Если в это время начинается реклама зубной пасты или сети быстрого питания, это, конечно, полный бред. У нас есть каналы без рекламы: ОРТ, телеканал «Культура», «Золотая коллекция», но их немного. Должен, к сожалению, сказать, что у наших недругов в этом гораздо больше порядка, чем у нас: реклама регламентирована, во многих странах жестко определены моменты, когда можно ее показывать. Есть законы о том, что картину вообще нельзя разбивать рекламой в середине. Планирую обсуждать это с депутатами. Но на эту ситуацию влияют определенные нюансы. Например, реклама дает телевизионщикам заработок и никому из политиков не хочется их обижать.

— В советском кино рекламировалась отечественная продукция. Достаточно вспомнить автомобили: «Волгу» Самохвалова в «Служебном романе» Рязанова или «Москвич» в «Бриллиантовой руке» Гайдая, «Жигули» в «Невероятных приключениях итальянцев в России». Почему в кино не рекламируется наш автопром сейчас?

— Это скорее американский способ работы. Режиссеру нужна машина в кадре, он договаривается с компанией и потом показывает ее в кино. Не думаю, чтобы Гайдай или Рязанов специально рекламировали какие-то машины. Просто они были нужны, их и снимали. Других тогда просто не было. Я тоже никогда этим не занимался. Хотя вижу, что сейчас в отечественном кино рекламируют — правда, не машины, а какие-то продукты помельче.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

— Читала, что в июне кинокомпания «Кинотека» начала съемки новой экранизации вашей повести «Курьер». Как вы к этому относитесь?

— Нормально. Известный продюсер Георгий Малков попросил у меня разрешения сделать новую версию «Курьера». Я сказал, что не буду иметь к этому отношения и недорого продал права, отдав все, как говорится, с потрохами. Пусть делают.

Моя повесть «Курьер» была опубликована в очень престижном тогда журнале «Юность», имела большой успех и, кажется, уже стала классикой. Она довольно сильно отличается от фильма, который я снял: мы дорабатывали сценарий, кое-что в нем меняя. Недавно Владимир Панков поставил в Центре драматургии и режиссуры спектакль «Курьер» не по фильму, а по моей повести. Сходив на премьеру, задумался: «Он что-то дописал?» Просто фильм я помню лучше, чем повесть.

Не знаю, как это будут делать в «Кинотеке». Я в это дело не лезу и не хочу. Но думаю, что тематика «Курьера» не устарела. Конечно, тогда жизнь была другой: к примеру, не было мобильных телефонов. Но в принципе его тема — взаимоотношения молодого человека с обществом, в которое он входит в семнадцать лет. И он всегда находится в состоянии конфликта с ним, тут всегда есть элемент какого-то бунтарства. Это было, есть и будет и, мне кажется, не зависит от технических устройств.

— Не думали, как в дальнейшем сложилась судьба героя вашего «Курьера», кем стал тот молодой человек из 80-х?

— Думаю, стал обычным нормальным человеком.

— Его взгляд на мир сильно отличается от мировоззрения нынешних курьеров?

— Конечно. И сильно отличается. (Смеется.) Во-первых, Иван Мирошников из повести «Курьер» и фильма более образован, чем нынешние курьеры, это очевидно. Предыдущее поколение читало гораздо больше. Нынешние ребята ничего не читают, это не мешает им работать курьерами. У Ивана богатый внутренний мир. У него есть интеллект, эрудиция, чувство юмора, которое базируется на эрудиции. И он специально выбирает профессию курьера, чтобы ни от кого не зависеть. Могу сказать, что люди моего поколения в молодости были гораздо более интеллектуально развитыми и мощными, чем сейчас. А поколение моего отца было еще мощнее, чем наше. Отец знал наизусть «Евгения Онегина», читал наизусть стихотворения Блока, Камоэнса, мог пересказать сюжет любого романа Диккенса. Думаю, что, к сожалению, происходит определенная деградация нации.

— Вы частый гость телевизионных ток-шоу. В какой степени вас интересует политика?

— Политикой надо интересоваться. Говорят же: если ты не интересуешься политикой, политика заинтересуется тобой. Хотя это вещь сиюминутная. Кто сейчас помнит политику во времена Пушкина или Гоголя? Искусство намного выше, но политика мне интересна, ведь это события, которые происходят сейчас.

— Предвыборная речь Трампа накануне первой каденции «Сделаем Америку снова великой» была парафразом на монолог главного героя сериала Newsroom, вышедшего тремя годами ранее. Фильм «Хвост виляет собакой» предвосхитил военную кампанию в Ираке. Таких примеров в американском кино — десятки. Как связано нынешнее российское кино с политической повесткой?

— Newsroom? Не смотрел. Думаю, что в нашем кино политической составляющей маловато. Американцам это интересно, а у нас другая традиция и мало картин на политические темы. Даже мою картину «Белый Тигр» нельзя назвать политической в чистом виде.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

— Ваш «Белый Тигр» — он о Великой Отечественной, об СВО или о войне вообще?

— Он и про войну вообще, и про Великую Отечественную, конечно. СВО тоже война, значит, он и про СВО.

— Одной из популярных новаций в кино сейчас стал искусственный интеллект (ИИ). Не грозит ли он актерам кино?

— Грозит: он может заменить их. Я уже видел примеры, когда очень известных артистов на экране заменяли образом, созданным с помощью искусственного интеллекта. Это настолько похоже, что просто невозможно отличить. И это только начало. Думаю, что со временем можно будет генерировать образы известных артистов либо артистов, уже умерших. Я уже видел такие примеры, и это, надо сказать, очень впечатляет: ты практически не можешь отличить. Соответственно, можно будет придумывать новые образы, и созданные ИИ актеры будут их играть.

Но ведь ИИ может заменить не только артистов. И режиссеров может заменить, и операторов.

Возможно, создадут такие программы. Думаю, что это серьезная угроза для современного кино. Оно может очень сильно измениться или разделиться на кино, сделанное людьми, и кино, сделанное программистами с помощью ИИ. На самом деле его уже делают, и оно очень похоже на настоящее. Более того, думаю, что для широкого зрителя такие фильмы будут более интересны и предпочтительны, чем режиссерские картины. Кино, сделанное людьми, превратится во что-то типа арт-хауса, а кино, сделанное искусственным интеллектом, станет массовым. Не знаю, будет ли так, но я такое допускаю.

— Не соглашусь с вами. В искусстве человек может раскрыть какую-то идею, затронуть важную общечеловеческую тему. У ИИ пока нет таких способностей.

— Дело все в том, что раскрыть какую-то идею или затронуть важную тему в искусстве может только человек, скажем, масштаба Федора Михайловича Достоевского. Конечно, ИИ такого масштаба никогда не достигнет. Но дело в том, что творческих личностей, подобных Федору Михайловичу Достоевскому,— единицы. Они появляются раз в пятьсот, а то и в тысячу лет. Основная масса авторов в кино — люди, создающие, скажем так, среднюю продукцию. Не шедевры, а именно эту среднюю продукцию. Точно так же и в литературе. Но я вас уверяю: я читал уже вещи, написанные искусственным интеллектом. Это не хуже, чем сделает средний сценарист или литератор. Думаю, что среднее кино он при тех же самых условиях будет делать лучше. Это возможно, хотя не берусь делать какие-то прогнозы.

Все чаще слышу от очень влиятельных специалистов, что кино — первое, что может стать жертвой искусственного интеллекта.

На наш век привычного кино хватит, а молодежи стоит задуматься.

— Что снимает сейчас ваш сын, кинорежиссер Иван Шахназаров? Советуется ли он с вами в процессе работы над картиной? Показывает ли что-то?

— Сейчас он работает со мной на картине, я его пригласил в качестве одного из вторых режиссеров. Когда Иван снимал кино, он мне, конечно, что-то показывал. Но не советовался, что делать дальше. Нет, он так не советуется. Он показывал мне работу только тогда, когда она была готова.

— И напоследок традиционный вопрос нашей рубрики «Личный счет» — о вашей первой работе и первой зарплате.

— Когда мне было лет 12, мы с приятелем пошли работать в колхоз… В то время студентов посылали на картошку. Сотрудники предприятий тоже периодически что-то собирали, а колхозы и совхозы брали на работу просто так. Причем я очень хорошо помню, что все было очень демократично: брали без документов, можно было вообще прийти без паспорта. Мы с приятелем сперва явились узнать, как устроиться. Нам сказали: «Приходите с утра и работайте». Ты приходил, твое имя и фамилию записывали, давали тебе участок, бригадир говорил, что делать. Нам сказали сено собирать. Выдали грабли, и мы стали работать. Они отмечали, кто работает, но особо не заставляли: хочешь — работай, если нет — можешь просто сказать, что надоело, и уйти. Некоторые так и делали. А мы, отработав дней 10–12, точно не помню, заработали каждый рублей по двенадцать. Для нас тогда это были немалые деньги. Это были моя первая работа и первая зарплата.

— А на что ее потратили?

— Не помню. Наверное, купили конфет, мороженого или что-то еще. Может, отдали деньги родителям. Но можете написать, что я начал с работы в сельском хозяйстве. (Смеется.)

Ольга Романцова