«Наша свобода — только оттуда бьющий свет»

15 апреля (3 апреля по старому стилю) 1886 года в Кронштадте, в семье судового врача, родился мальчик, которому суждено было стать самым экзотическим и самым невезучим поэтом Серебряного века. В тридцать пять лет его расстреляют по делу, в котором он был случайной фигурой. А еще через полвека его стихи вернутся к читателю — через переводы, через чужие посвящения и эпиграфы. Сегодня, спустя сто сорок лет, спорить о том, был ли Гумилев великим поэтом, уже как-то неловко. Интереснее другое: как этот хилый, «некрасивый» человек, внук дьячка, сумел стать тем, кем стал: вождем поэтической школы, героем двух войн, в которого влюблялись красивейшие женщины эпохи. И почему его до сих пор так хочется перечитывать вслух.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Гумилеву в русской поэзии во многих отношениях не повезло. Это фигура чрезвычайно мифологизированная. Его собственные литературные декларации слишком часто принимались за чистую монету. Он придумал себе образ — конквистадора, рыцаря, покорителя пространств и сердец — и всю жизнь старался этому образу соответствовать. Вторая причина невезения: биография заслонила стихи. Его вечный оппонент Александр Блок однажды сказал: «Странный поэт Гумилев. Все люди ездят во Францию, а он в Африку. Все ходят в шляпе, а он в цилиндре. Ну и стихи такие. В цилиндре». Формула прижилась. На деле все обстояло ровно наоборот. Он всю жизнь шел туда, откуда всякий, кто в здравом уме, поспешил бы убраться. Сам себе назначал испытания и сам же держал за них ответ. А в какой-то момент это перестало быть игрой.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Наружность ему досталась, прямо скажем, не для дамских альбомов. Вытянутый череп, глаза вразлет, шепелявость, фигура, которую и военная кость не выпрямляла до конца. Он это знал и не обольщался. Но взамен природного изящества он выработал в себе другое: обаяние цепкое, хищное, такое, что женщинам хотелось если не поддаться, то хотя бы не отводить взгляд.

И женщины действительно сходили по нему с ума. Лариса Рейснер, которую считали образцом женской красоты, уже после гибели Гумилева писала: «Если бы он, эгоистичный, страшный, грубый позвал меня за собой сейчас, бросила бы все и пошла бы за ним — желтолицым монголом». Ольга Арбенина, знавшая его много лет, объясняла свою влюбленность просто: когда Гумилев начинал говорить, все прочее отлетало как шелуха. Оставался безупречный, небывалый ум и ощущение, что перед тобой человек, который напрямую соединен с чем-то значительным, нездешним.

С главной женщиной своей жизни, Анной Горенко, будущей Ахматовой, семнадцатилетний Гумилев познакомился в сочельник 1903 года в Царском Селе. Ей было четырнадцать. Он влюбился сразу, бесповоротно. Делал предложение раз за разом, получал отказы, пытался покончить с собой. В 1910 году она, наконец, сказала да. Впрочем, на собственную свадьбу поэт опоздал. Свадьбу назначили на 25 апреля 1910 года в церкви села Никольская Слободка под Киевом. Николай должен был приехать заранее. Но задержался — то ли по издательским делам, то ли просто по рассеянности и дурной привычке опаздывать (он вообще был человеком необязательным в быту). Примчался в последний момент. Родственники Ахматовой, и без того не верившие в этот брак, восприняли опоздание как дурной знак. Никто из них на венчание не явился. Ахматова запомнила это на всю жизнь.

Казалось, этот брак с самого начала был обречен. Два поэта, два самолюбия, две воли, не желавшие уступать друг другу ни в чем. Ахматова позже напишет: «Он любил три вещи на свете: / За вечерней пенье, белых павлинов / И стертые карты Америки. / Не любил, когда плачут дети, / Не любил чая с малиной / И женской истерики. / ... А я была его женой». Лучше и не скажешь. Они мучили друг друга в браке восемь лет, но даже после развода в 1918 году продолжали оставаться в орбите друг друга. Единственный сын, Лев, родился в 1912-м и стал впоследствии одним из самых ярких и неоднозначных историков ХХ века.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Африка — рай конквистадора

Африка была его главной любовью. Он побывал там четыре раза. Первый — еще в 1908-м, заглянул в Египет, пощекотал нервы. Второй — осенью 1909-го: добрался до Харара, охотился на павианов, ночевал под сикоморами и вернулся домой в платье, изорванном колючками мимоз, с обгорелой кожей и воспаленным глазом. Михаилу Кузмину писал без кокетства: «Я в ужасном виде… нога болит, потому что упавший на горном перевале мул придавил ее своим телом». Казалось бы — вот он, отрезвляющий опыт. Хватит.

И через год он снова в Абиссинии — теперь как корреспондент «Русской речи». Добрался до Аддис-Абебы, был представлен ко двору, гостил в русской миссии, собирал абиссинские песни. И снова — нехватка денег, кража в гостинице, возвращение налегке. Другой бы успокоился. Гумилев — начал готовить третью экспедицию — на этот раз настоящую, научную.

В 1913 году он выбил командировку от Музея антропологии и этнографии. Ехал как начальник экспедиции, со своим племянником Николаем Сверчковым, с заданием и правом собирать коллекции и делать снимки. За три месяца они прошли почти тысячу километров в сезон дождей, когда тропы размывало, а воду приходилось цедить из мутных ручьев. Результат: более двухсот фотографий, сотни этнографических предметов, которые до сих пор хранятся в Кунсткамере.

В «Африканском дневнике» он описывает все это с удивительной трезвостью: грязь, вонь, трусливых проводников, вечную дизентерию. И тут же — совсем другой Гумилев: «Дорога напоминала рай на хороших русских лубках: неестественно зеленая трава, слишком раскидистые ветви деревьев, большие разноцветные птицы».

Зачем ему была Африка? Он говорил Брюсову: «Чтобы в новой обстановке найти новые слова». Но, кажется, дело было глубже. В Африке он переставал быть тем самым «гадким утенком», шепелявым и неловким. Здесь он был белым человеком, конквистадором, повелителем. Здесь опасность была настоящей, а не выдуманной — и это странным образом упрощало все. В Петербурге нужно было бесконечно доказывать, что ты поэт. В саванне достаточно было не промахнуться.

В Хараре он познакомился с расом Тэфэри Мэконныном (тогда — губернатором Харара, впоследствии императором Хайле Селассие I), происходившим из легендарной династии царя Соломона. В Джибути ночевал в гостиницах, где по углам шуршали скорпионы. Пересекал экватор, сидя между горбами верблюда, и читал Бодлера. Он и сам, кажется, не всегда понимал, где кончается путешествие и начинается стихотворение. Да и нужно ли было различать?

Мастер цеха акмеистов

В отличие от Брюсова, который придя в литературу с потенциалом гения, постепенно израсходовал свой дар, Гумилев — из скромного, почти нищего материала вырастил величину. Именно поэтому Гумилеву выпало стать вождем единственной в русской поэзии по-настоящему дисциплинированной школы. Символизм — это вечные распри, выяснения, кто настоящий поэт, а кто самозванец. Акмеизм — это цех. С жесткой дисциплиной, с непререкаемым словом Мастера, с настоящей учебой. Здесь действительно учили писать стихи.

Состав «Цеха поэтов» подобрался пестрый. Мандельштам — нервный, со стихами, которые поначалу никто не понимал, кроме самого Гумилева. Ахматова — уже тогда отдельная, со своим драматизмом и разговорной интонацией. Шумный Городецкий, энергию которого Гумилев умел направлять в нужное русло. Мрачноватый Нарбут, писавший так густо, что строчки его, по выражению современника, «можно было резать ножом». И молодой эстет-мистик Георгий Иванов, пока еще нащупывавший свой голос.

«Заблудившийся трамвай» и след Лермонтова

Дом искусств на углу Невского и Фонтанки — странное место, где литературные враги научились уживаться под одной крышей. В этом ковчеге Гумилев однажды вечером и прочел стихи, которые пришли к нему целиком, готовыми. Он сам потом признавался, что не вполне понимает, откуда они взялись. Так родился «Заблудившийся трамвай».

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Стихи эти — внешне совершенно иррациональные, будто приснившиеся — на деле подводили итог всем главным темам Гумилева. Просто здесь они были переформулированы с той степенью поэтической свободы, какую он редко себе позволял. «Видишь вокзал, на котором можно / В Индию Духа купить билет» — это о переходе в иное состояние, о котором он грезил всю жизнь. «В красной рубашке с лицом, как вымя, / Голову срезал палач и мне» — это уже не греза, а предвидение. И вдруг среди этого апокалипсиса — пронзительная, почти бытовая интонация: «Машенька, ты здесь жила и пела, / Мне, жениху, ковер ткала».

Хилый от рождения, помешанный на силе слова, впитавший английскую литературу куда глубже, чем французскую или немецкую,— вылитый байронический герой, которому тесно в собственном теле. И любовная биография — точь-в-точь по лермонтовскому лекалу: увлечений не счесть, побед хоть отбавляй, а та единственная, которая и была настоящей,— недосягаема. Ускользает, как вода сквозь пальцы.

Даже ранний уход — и тот рифмуется. Лермонтов не дожил до двадцати семи, Гумилев — до тридцати шести. Оба стали жертвами обстоятельств, которые сами же отчасти и приблизили. Оба остались в русской поэзии навсегда — не вопреки, а благодаря тому, что так до конца и не вписались ни в одну готовую рамку.

«Расстрел. Иду в последний путь»

В августе 1921 года Гумилева арестовали по так называемому Таганцевскому делу. Споры о его участии в заговоре не утихают до сих пор. Есть три версии: советская — участвовал, постсоветская — не участвовал, современная — заговора как такового не было. Истина, скорее всего, где-то посередине: была группа людей, которые собирались, говорили, мечтали о том, что в некий час надо будет начать действовать. Дальше разговоров дело не шло. Гумилев в этой компании оказался фигурой случайной, но для Зиновьева случайность роли не играла. Заступничество Горького, скорее всего, только ускорило развязку: Зиновьев Горького ненавидел и боялся.

В ночь на 26 августа поэта расстреляли. Где покоятся его останки — неизвестно до сих пор. Называют минимум пять мест в окрестностях Петербурга.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Советская власть, запретив печатать Гумилева, оказала ему странную услугу — разожгла интерес, сопоставимый разве что с культом. Официально на него распространился запрет как на «певца империализма» и контрреволюционера. С большими сложностями выходили лишь отдельные переводы опального литератора. Но именно этот запрет и сделал свое дело: Гумилева передавали из уст в уста, переписывали от руки, заучивали наизусть. В семидесятых годах профессор Владимир Белецкий в монографии «Очерки о движении космических тел» снабдил главу об эволюционных уравнениях эпиграфом про «изысканного жирафа» и рисунком пятнистого животного.

Осталось главное: непонятное, почти физическое желание перечитывать его вслух. Может быть, потому, что в этих чеканных строках до сих пор бьется что-то живое. Что-то, что он сам называл «солнцем духа». А большего от поэта и не требуется.

Анна Кашурина