Вчера бывший мэр Петербурга Анатолий Собчак дал первую после возвращения из добровольной парижской эмиграции пресс-конференцию. После нее АНАТОЛИЙ СОБЧАК рассказал о своих дальнейших планах в эксклюзивном интервью корреспондентам Ъ СЕРГЕЮ Ъ-СЛЮСАРЕНКО и ДАРЬЕ Ъ-БЫСТРОВОЙ.
— Общались ли вы перед возвращением со своими высокопоставленными земляками: Степашиным, Путиным, Чубайсом?
— Нет. Со Степашиным я последний раз разговаривал до губернаторских выборов 1996 года. С Путиным встречался позже, но тоже уже года два его не видел. А в Париже мы встречались с Примаковым, Немцовым, Чубайсом, но довольно давно.
— Но если никаких гарантий безопасности вы от них не получали, то что тогда для вас послужило сигналом, что собранные давным-давно чемоданы можно нести к самолету?
— Я оценил те изменения, которые происходят в стране, в том числе и назначение на пост министра здравоохранения моего лечащего врача Юрия Шевченко. И заявление со стороны замгенпрокурора, что теперь они будут действовать в рамках закона. Но дело было все-таки не только в гарантиях безопасности со стороны Генпрокуратуры. Мои опасения были связаны с теми угрозами моей жизни, которые высказывались самыми разными людьми и передавались мне друзьями.
— Вы имеете в виду угрозы Юрия Шутова (депутат ЗС Петербурга, бывший советник Собчака, арестованный по обвинению в организации нескольких убийств.— Ъ)?
— Шутова прежде всего. Это мерзавец, настоящий бандит, который работал в полном контакте с городской властью и очень многое в городе определял. Я помню, как буквально за день до убийства Миши Маневича (вице-губернатор Петербурга, убитый в августе 1997 года.— Ъ) — я отдыхал у друзей за рубежом — мне позвонили и сказали: Толя, не возвращайся, сейчас в Петербурге очень опасно. Я, честно говоря, не оценил сначала этого звонка, посмеялся: да бросьте, что может мне угрожать, а на следующий день узнал об убийстве Маневича. Может быть, это совпадение, но как бы вы действовали на моем месте?
— Но Маневич серьезно влиял на ситуацию в городе, а вы тогда с приставкой "экс" уже не были опасны.
— Я уже три с лишним года по своему должностному положению вроде бы ни для кого не опасен, но почему же с удивительной периодичностью в СМИ возникают все новые и новые волны обвинений, компромата?
— Вы подали несколько исков о защите чести и достоинства. Как они продвигаются?
— Ни по одному иску решений не принято, дела затягиваются под самыми разными предлогами. Я понимаю, что судьи ждут, когда что-то определится в моей судьбе. Но меня это поражает. Слава Богу, по этим искам нет сроков давности, и я ко всем, кто писал обо мне гадости — о миллионах долларов, которые я якобы вывез, или что я обворовал казну,— я все эти иски доведу до конца. Пусть на это понадобятся годы, я это сделаю. Для меня сейчас проблема репутации — проблема номер один. Ведь сумел же Сахаров доказать, что он один был прав, когда вся страна была не права.
— Как вы оцениваете скандал вокруг Юрия Скуратова и методы, которыми с ним расправляются?
— Во всем том, что произошло со Скуратовым, виноват он сам. Генпрокурор не должен лезть в политику, превращая Генпрокуратуру в средство возбуждения заказных дел и сведения политических счетов. Вы почитайте Стрелецкого и Коржакова, они прямо об этом пишут — ведь они назначили Скуратова генпрокурором только для того, чтобы убрать Ильюшенко (Алексей Ильюшенко, и. о. генпрокурора в 1995-1996 годах.— Ъ). Тот не соглашался уйти добровольно. И Скуратов его арестовал и продержал в изоляторе, доведя до открытой формы туберкулеза. Сегодня он расплачивается за все это.
— Что вы думаете по поводу активного участия губернаторов в политике, в создании предвыборных блоков?
— Это естественный процесс в политической жизни разных стран, другое дело, что там губернаторы или министры участвуют в выборах не как главы исполнительной власти, а как представители определенной политической партии. А когда наши губернаторы собираются и начинают проповедовать теории удельных князей — это ненормально.
— Какие российские газеты вы читали в Париже? На ваш взгляд, они отражают ситуацию в стране или в большей степени мнение своих "хозяев"?
— Я ведь знаю, в чьих руках находится та или иная пресса. Но дело в том, что есть издания, в которых хозяин не вмешивается в оперативную работу, а есть более жесткие руки, особенно на телевидении прослеживается определенная заданность информации. Так что свобода прессы пока сохраняется, хотя, конечно, она стеснена рамками собственности и деньгами. Но это уже скорее вопрос профессиональной чести и достоинства журналистов.
— Вас не пугает обострившаяся сейчас борьба так называемых олигархов — Березовского, Чубайса и других — за СМИ?
— Я вообще негативно отношусь к понятию "олигархи". Для одних куда больше подходит определение "жулики", если же говорить о Чубайсе — то это совсем другое, это госдеятель, причем деятель высшей экономической квалификации, и олигархом его в этом смысле никак назвать нельзя. Так же, как Вяхирева или Черномырдина. Когда всех их выстраивают в один ряд, тем самым пытаются смешать черное с белым, всех выдавая за серых олигархов. На самом деле это не так. А то, что борьба за СМИ обостряется, это естественно, денег уже мало, нужна определенная доля политической власти. И здесь мы, демократы, наделали очень много ошибок. Вот назовите мне хоть одно серьезное СМИ, которое было бы рупором демократических идей. Нет таких, есть только более-менее объективные. Вот "Правда" или "Советская Россия" — это коммунистические газеты. Есть националистические газеты. А демократических нет. А ведь и Гайдар, и Чубайс, и Немцов занимали ключевые посты во власти. Что, не мог Чубайс выделить помещение хотя бы для небольшой радиостанции? Или я — что, не мог разве организовать радиостанцию "Демократической России" в Питере?
— Почему же не организовали?
— Романтическое было отношение к политике. Мы считали, что не имеем на это права. Я же вышел из "ДемРоссии", как только был избран мэром. Неправильное было решение, мы от этого проиграли. А коммунисты только выиграли.
— Многие объясняют ваше поражение на губернаторских выборах 1996 года плохой работой вашего предвыборного штаба. Кто будет вести вашу избирательную кампанию сейчас?
— У меня осталось много друзей в городе, и я уверен, что смогу создать дееспособный штаб. А самое главное — я сегодня другой. Поражение на тех выборах обернулось для меня победой, я совершенно иначе себя сегодня чувствую и знаю, что нужно сделать. Я потом узнал, что результаты тех выборов были фальсифицированы. Знаю и инициаторов. Это была массированная компания, хорошо организованная из Москвы. Деньги тогда сыграли второстепенную роль. Я же никогда не пойду с протянутой рукой к олигархам просить денег. Я рассчитываю на силу и средства тех, кто меня поддерживал последние годы. Не буду называть фамилию одного бизнесмена, который нашел меня в Париже и сказал: Анатолий Александрович, нам так всем осточертело (он выразился жестче) нынешнее руководство города, что мы готовы вашу книгу издать хоть миллионным тиражом, чтобы все прочитали про все, что произошло в Питере в 1996 году, и кто стоял за всеми теми выборами. Ну а хватит ли мне средств, покажет время.
— И все же нынешние выборы в Госдуму, по оценкам аналитиков, обещают быть довольно дорогими, речь идет о сотнях тысяч долларов. Вас это не смущает?
— Этот вопрос, конечно, не снимается совсем, я буду об этом думать.
— Вы допускаете возможность своего участия в президентских выборах?
— Не исключаю. Сил и энергии у меня хватит. Причем я говорю только о 2000 годе. Правда, никогда прежде такой цели я не ставил. Хотя накануне губернаторских выборов 1996 года определенные аналитические центры доложили, что наиболее вероятный кандидат на президентский пост в 2000 году — Собчак, если он останется губернатором Петербурга. И именно с тех пор начались все мои злоключения.