«Я должен эту мысль додумать до конца»
Поэту Александру Кушнеру — 90 лет
14 сентября 1936 года в Ленинграде родился Александр Семенович Кушнер — литератор, которого Иосиф Бродский назвал «одним из лучших лирических поэтов XX века». Автор около 50 книг стихов, эссеист, переводчик, многолетний главный редактор «Библиотеки поэта», лауреат Государственной премии России и национальной премии «Поэт». Его называли «поэтом без биографии» — сам он относился к этому спокойно, уточняя, что есть нечто, что заменяет биографию: «Это общая история страны. Мальчик, родившийся в тридцать шестом, в сорок первом году брошенный навстречу немцам под Новгород…»
«Два мальчика, два тихих обормотика»
Поэт Александр Кушнер. 1980-е годы
Фото: Фотоархив журнала "Огонек"
Поэт Александр Кушнер. 1980-е годы
Фото: Фотоархив журнала "Огонек"
Отец Александра, Семен Кушнер, был военно-морским инженером, подполковником. Мать работала секретарем-машинисткой. Родители были родом из Витебской области. С началом войны маленького Сашу вместе с другими детьми вывезли из Ленинграда в новгородскую деревню — подальше от бомбардировок. Однако отец, сражавшийся на фронте, узнал об этом и потребовал вернуть сына обратно в город. Позже мальчик с матерью оказались в эвакуации в Сызрани, у родных, где жили до 1944 года.
Кушнер не любит вспоминать, каково им пришлось. Он убежден, что не вправе сетовать на судьбу: слишком многие из его ровесников умерли в блокадном Ленинграде от голода. В воспоминаниях он все же приводит один эпизод: «Поезд остановился на каком-то полустанке, и мама вместе с подружкой побежали за кипятком, а поезд тронулся. Женщины меня держали, чтобы я не вырвался, я готов был броситься под насыпь. Спасибо машинисту, святой человек, увидел двух отставших женщин и остановил поезд. А так ведь что бы со мной было — я бы потерялся. На ниточке висит человеческая судьба».
Возвращение в Ленинград, впечатления от блокадного и послевоенного города остались тяжелыми... Но в стихах это звучит сдержанно, трогательно и чуть насмешливо:
«Два мальчика, два тихих обормотика,
ни свитера,
ни плащика,
ни зонтика,
под дождичком
на досточке
качаются,
А песенки у них уже кончаются…»
Этот опыт не стал материалом для поэзии прямого действия. Однако он объясняет, почему Александр Семенович говорит: «Есть нечто, что заменяет вот эту биографию. Это общая история страны». Бродский заметил, что Кушнер «в стандартную поэтическую биографию не укладывается», но тут же добавил: «Невероятно напряженная душевная деятельность».
«Четырехугольная тоска»
Александр Кушнер. 1965 год
Фото: Лидия Гинзбург / из личного архива Александра Кушнера
Александр Кушнер. 1965 год
Фото: Лидия Гинзбург / из личного архива Александра Кушнера
Стихи Кушнер начал писать в восемь лет. Отец, заметив увлечение сына, читал ему Пушкина, Лермонтова, Овидия, «Илиаду» Гомера. Маршака и Чуковского Саше чаще читала тетя Дина, детский врач, которая осталась в блокадном Ленинграде, выжила и получила награды. «Дина, читай!» — радостно встречал ее мальчик, когда она приходила к ним в коммуналку на Петроградской стороне.
В 1954 году он окончил школу с золотой медалью, но в Ленинградский университет не прошел по конкурсу из-за «пятого пункта» — ограничений для лиц еврейского происхождения. Учился в Педагогическом институте имени Герцена, из которого выпустился в 1959-м. В студенческие годы познакомился с Глебом Семеновым, Андреем Битовым, Александром Городницким, посещал литературное объединение при Горном институте. Первые публикации появились в 1956–1957 годах, в 1960-м стихи вошли в самиздатский «Синтаксис» и были перепечатаны на Западе. Дебютный сборник «Первые впечатления» вышел в 1962 году тиражом 10 тыс. экземпляров — критика встретила его жестко, а читатели раскупили за неделю. Эти ясные и простые стихи не заключали в себе ничего смелого и непривычного для того времени. Но поэт позволил себе заговорить о тоске как о части обыденной жизни, за что и подвергся критике.
«К двери припаду одним плечом,
В комнату войду, гремя ключом.
Я и через сотни тысяч лет
В темноте найду рукою свет.
Комната.
Скрипящая доска.
Четырехугольная тоска.
Круг моих скитаний в полумгле.
Огненное солнце на столе».
В те же годы Кушнер несколько раз бывал в гостях у Анны Ахматовой. Он читал ей свои стихи и слушал ее чтение. По его воспоминаниям, Ахматова иногда сама приглашала его и, кажется, удивлялась, что он не так часто пользовался этим шансом. Впрочем, Анна Андреевна была благосклонна: в его стихах отмечала пушкинскую «традицию «прекрасной ясности».
«Далей не вижу, вижу, как все»
Лидия Гинзбург и молодые литераторы Андрей Битов, Александр Кушнер и Яков Гордин в Комарово. 1962 год
Фото: Рид Грачев / из личного архива Александра Кушнера
Лидия Гинзбург и молодые литераторы Андрей Битов, Александр Кушнер и Яков Гордин в Комарово. 1962 год
Фото: Рид Грачев / из личного архива Александра Кушнера
Александр Кушнер — наследник петербургской поэтической линии. Есть мнение, что в городе не было настоящих футуристов. Зато были акмеисты. Акмеизм с его вниманием к предметному миру, к вещи, к быту, к точной детали — родная почва Кушнера. Но поэт не просто повторяет акмеистов. Он вписывает их опыт в контекст мировой культуры.
Лидия Гинзбург говорила о «хищном глазомере простого столяра» применительно к Мандельштаму — как о способности видеть деталь. У Кушнера глазомер не хищный, а сочувствующий, сострадательный. Он видит и фиксирует, но не судит, и тогда мелочь вырастает до масштаба мироздания. О своем же месте в этом мире поэт говорит так:
«За то, что в век идей, гулявших по земле,
Как хищники во мраке,
Я скатерть белую прославил на столе.
С узором призрачным, как водяные знаки.
Поэт для критиков что мальчик для битья.
Но не плясал под их я дудку.
За то, что этих строк в душе стесняюсь я,
И откажусь от них, и превращу их в шутку».
Кушнера часто называют «умным поэтом». Это не значит, что стихи рациональные. «Когда стихи умные, вот почему они умные?— рассуждает он.— Они спокойные, во-первых. Ведь Заболоцкий говорил, что лицо стиха должно быть спокойно, а все страсти должны быть внутри». Бродский называл это «поэтикой стоицизма». «Он имел в виду вот эту сдержанность, характер,— говорит Александр Семенович.— Он знал меня».
Если Маяковский писал: «Я поэт, этим и интересен», то Кушнер мог бы сказать: «Я частный человек, и этим интересен». Он возродил интерес к частному существованию, к частному человеку. В одном из стихотворений он признается:
«Друг, наудачу
рифму твержу,
взгляда не прячу,
прямо гляжу.
Далей не вижу,
вижу, как все:
дерево, крышу,
дождь на шоссе…»
Это принципиальная позиция: не претендовать на всезнание, не отрываться от других людей, которые стихи не пишут. Есть у него и стихотворение о «легких ночах», веселости, здоровье детей:
«Он встал в ленинградской квартире,
Расправив среди тишины шесть крыл,
Из которых четыре,
Я знаю, ему не нужны.
Вдруг сделалось пусто и звонко,
Как будто нам отперли зал.
— Смотри, ты разбудишь ребенка! —
Я чудному гостю сказал».
Вот это человеческое измерение — то, что делает его поэтом не абстракций, а живой жизни.
Кушнер и Бродский: «свет солнечный» и «свет лунный»
Александр Кушнер и Иосиф Бродский. Декабрь 1987 года, Нью-Йорк
Фото: из личного архива Александра Кушнера
Александр Кушнер и Иосиф Бродский. Декабрь 1987 года, Нью-Йорк
Фото: из личного архива Александра Кушнера
Их знакомство началось в начале 1960-х. Оба — ленинградцы, почти ровесники, оба выросли в одной культурной среде. Кушнер тогда уже печатался — Бродский был опальным молодым поэтом. Сначала приятельство, потом близкая дружба. Они ценили друг друга, хотя творческие споры между ними случались не раз.
Бродский написал о Кушнере несколько стихотворений. Кушнер посвятил Бродскому целый цикл. Иосиф Александрович написал вступительную статью к его книге и был ведущим двух его авторских вечеров в США. В эссе «Форма существования души» он назвал Кушнера «одним из лучших лирических поэтов XX века, и его имени суждено стоять в ряду имен, дорогих сердцу всякого, чей родной язык русский». И там же сформулировал, что именно ценит: «механизмом и двигателем всякого стихотворения служит именно интонация, подчиняющая себе содержание, образную систему, прежде всего — стихотворный размер».
Кушнер платил тем же. В одном из стихотворений он назвал Бродского «свет лунный» — и противопоставил ему «свет солнечный», то есть себя. Лунный — отраженный, холодный, но именно поэтому способный освещать то, что солнечный свет скрывает.
Несмотря на разницу в стиле, обоих роднит приверженность традиции. Кушнер — наследник акмеизма, Бродский — «гармонической школы» и классической русской поэзии. Оба — неотрадиционалисты в том смысле, что сознательно обращались к литературной традиции, не порывая с ней.
Близкое знакомство с изгнанником Бродским, темы вынужденной оторванности от корней и ностальгии, по мнению исследователей, усилились в поэзии Кушнера. При этом Александр Семенович разделял взгляд Бродского на то, что биография поэта — не в событиях жизни, а в мастерстве владения художественными средствами, в рифме, в том, что поэт делает с доставшимся ему материалом.
Воспоминания об Иосифе Александровиче Кушнер назвал «Здесь, на земле…» — строкой из стихотворения Бродского «Разговор с небожителем». Цикл стихов, посвященных Бродскому, впервые был опубликован в 1990 году в Таллине, в сборнике к пятидесятилетию поэта. Смерть Бродского в 1996-м стала для Кушнера тяжелым потрясением.
Самый европейский русский поэт
Александр Кушнер. 1990-е годы
Александр Кушнер. 1990-е годы
Кушнера называют «самым европейским русским поэтом», потому что Петербург — это Европа. Во взгляде на город на Неве у поэта Кушнера особая оптика. Он, с одной стороны, жалеет бывшую столицу, утратившую большую часть своего имперского блеска. С другой — находит в этой боли место для личного счастья оттого, что родился именно здесь. Есть у него и другое — о России, о ее пространстве:
«Есть прелесть в маленькой стране,
Где варят лучший сыр
И видит мельницу в окне
Недолгий пассажир.
Но нам среди больших пространств,
Где рядом день и мрак,
Волшебных этих постоянств
Не вынести б никак.
Когда по рельсам и полям
Несется снежный вихрь,
Под стать он нашим новостям.
И дышит вроде них».
В одном из последних стихотворений Александр Семенович говорит:
«Не было б места ни страху, ни злобе,
Все б нам простились грехи,
Если бы там, за границей, в Европе,
Русские знали стихи.
Если б прочесть их по-русски сумели,
То говорили бы так:
Лермонтов снился в походной шинели
Мне, а потом — Пастернак!
Знаете, танки, подводные лодки,
Авианосцы не в счет.
Фет мимо рощи проехал в пролетке,
Блок постоял у ворот…»
И это не о политике, а о спасительной силе поэзии. «Я должен эту мысль додумать до конца»,— признается Александр Кушнер. И додумывает до той точки, где прекрасные простые стихи способны остановить зло — или хотя бы напомнить о красоте простой жизни.