«Это не волшебная таблетка, а живое лекарство из клеток пациента»

В Санкт-Петербурге до конца 2026 года планируют начать лечение первых пациентов с тяжелыми формами рака крови с помощью индивидуального препарата, который создается из клеток самого больного,— PGCT-002. Такая терапия предназначена для людей с лимфомами и лейкозами, которым уже не помогают стандартные протоколы лечения. Разработку ведут специалисты клиники имени Горбачевой, Первого медицинского университета имени Павлова и НМИЦ онкологии имени Петрова. Первые 15 пациентов должны получить лечение бесплатно. Для запуска производственного процесса и изготовления CAR-T-клеток для этих больных благотворительный фонд AdVita собирает 35 млн рублей. О том, как работает «живое лекарство», как оно может изменить онкогематологию и почему путь от лаборатории к пациенту пока требует благотворительных денег, корреспондент «Ъ Северо-Запад» Полина Пучкова поговорила с врачами-гематологами Кириллом Лепиком и Мариной Поповой, биологом Аленой Шакировой и финансовым директором фонда AdVita Алиной Вилковой.

— Давайте начнем с самого простого. Как работает CAR-T-терапия?

Марина Попова: Главное отличие от привычных подходов — в том, что мы не просто воздействуем на опухоль лекарством извне. Мы берем собственные клетки пациента и генетически изменяем их так, чтобы они начали выполнять свою функцию, бороться с опухолью, по-новому, с новым «вооружением» — химерным антигенным рецептором. Человек научился направлять собственные клетки, программировать их на борьбу с болезнью.

Кирилл Лепик: CAR-T — это Т-лимфоциты с химерным антигенным рецептором. Т-лимфоцит — клетка иммунной системы. Химерный антигенный рецептор — искусственный рецептор, который связывается с мишенью на опухолевой клетке. Мы как бы «сажаем» на Т-клетку искусственный рецептор, который связывает ее с опухолью. Такого рецептора не существует в природе, он создан человеком, хотя многие принципы подсмотрены у природы.

— Можно ли назвать CAR-T лекарством от рака?

Кирилл Лепик: Универсальной таблетки от всех видов рака быть не может, потому что рак очень разный. Наш опыт говорит об обратном: нужно вникать в индивидуальный случай человека и делать лекарство для него. В случае CAR-T это живое лекарство, сделанное из собственных клеток пациента и для конкретного пациента. В онкологии давно говорят об индивидуальном лечении, но CAR-T стала одним из тех случаев, когда этот подход действительно изменил целую область. Здесь мы видим очень сильный контраст: почти полное отсутствие перспектив при стандартных подходах — и значимую долю пациентов, которые могут быть излечены.

— Кому может помочь созданный вами препарат PGCT-002?

Кирилл Лепик: Речь идет о пациентах с B-клеточными злокачественными опухолями — прежде всего лимфомами и лейкозами. У опухолевых клеток должен быть маркер CD19, именно на эту мишень направлены наши CAR-T-лимфоциты. Еще одно условие — стандартная терапия уже была применена и оказалась неэффективной. Это пациенты с агрессивными, резистентными опухолями и крайне плохим прогнозом. В такой группе при лечении химиотерапией вероятность достигнуть полной ремиссии составляет около 7%, а ожидаемая продолжительность жизни — 3–6 месяцев. По аналогичным CAR-T-продуктам частота общего ответа составляет примерно 60–80%, частота полного ответа — 40–60%. Порядка 40% пациентов могут быть излечены.

— Такая терапия звучит как последняя надежда. Какие у нее риски?

Кирилл Лепик: Это не волшебная таблетка и не лечение без рисков. CAR-T-терапия применяется у пациентов с очень тяжелыми, резистентными опухолями, когда стандартные методы уже не сработали. С одной стороны, именно у таких пациентов она может дать шанс, которого раньше не было. С другой — это сложная медицинская технология, которая требует специальной подготовки и наблюдения. После введения CAR-T-клеток возможны специфические осложнения. Одно из главных — синдром высвобождения цитокинов, его иногда называют цитокиновым штормом. Иммунная система может отреагировать слишком бурно. Возможны и инфекционные осложнения, потому что пациенты уже ослаблены болезнью и предыдущим лечением. Поэтому после введения препарата пациента нужно наблюдать как минимум около месяца.

Важно также понимать, что даже при высокой эффективности CAR-T не гарантирует излечение всем. При одних заболеваниях часть пациентов может выйти в длительную ремиссию, при других CAR-T становится этапом лечения, после которого может понадобиться трансплантация костного мозга. То есть это не отмена всей предыдущей онкогематологии, а новый инструмент, который встраивается в стратегию лечения.

— Что нового именно в петербургском препарате?

Кирилл Лепик: У существующих CAR-T-продуктов есть несколько проблем. Измененные Т-лимфоциты могут чрезмерно активироваться, что ведет к токсичности. Исходные клетки пациента — часто уже «уставшие» после химиотерапии, а когда клетки долго находятся вне организма, их свойства могут ухудшаться. Есть и производственная проблема: в классической модели клетки пациента отправляют на крупный завод, часто в другом городе или стране, а потом возвращают готовый продукт. Это дорого и сложно логистически.

Наш продукт нового поколения адресно решает эти проблемы. У него изменена структура химерного антигенного рецептора (она запатентована). Она мягче активирует клетки и не приводит к чрезмерной активации. Мы минимизируем время нахождения клеток вне организма, за счет чего лучше сохраняем их потенциал. И создаем технологию с прицелом на применение в реальных российских медицинских учреждениях.

— То есть вы хотите сделать не только препарат, но и технологию, которую можно будет передавать дальше?

Кирилл Лепик: Именно. Мы создаем процесс, который можно будет организовать не только в одном федеральном центре, а, например, в Москве, Калининграде, Челябинске, в крупных областных больницах и центрах трансплантации. Для этого не нужен гигантский завод. Нужна небольшая производственная площадка, автоматизированная система, закрытый контур и одноразовые системы. В перспективе пациентам не нужно будет ехать только в Петербург — технологию можно будет применять ближе к месту лечения.

Марина Попова: Клиника Горбачевой здесь логичная площадка, потому что это крупнейший центр трансплантации костного мозга. Для специалистов, которые каждый день занимаются забором клеток, их обработкой, возвращением пациенту и лечением осложнений, генетическая модификация — естественный следующий шаг. Технология работы с клетками уже встроена в инфраструктуру центра трансплантации.

— Сколько времени занимает изготовление препарата?

Марина Попова: Если говорить только о производстве, это несколько дней. Теоретически, если мы сегодня определили, что пациенту нужен этот препарат, через неделю уже может быть возможность его назначить.

Кирилл Лепик: Но производство — только один этап. Сначала пациента нужно выявить, подтвердить показания, подготовить, собрать у него клетки. Пока продукт производится, пациенту проводят короткий курс специальной химиотерапии, который подготавливает организм к введению измененных клеток. После введения нужен как минимум месяц наблюдения.

— А что с юридической точки зрения? Это клинические испытания?

Кирилл Лепик: Это не «испытания на людях» в бытовом смысле. Мы говорим о применении незарегистрированного биомедицинского клеточного продукта по индивидуальным показаниям с учетом баланса риска и пользы для конкретного пациента. Цель — не исследовать свойства продукта, а лечить пациента. Сначала Минздрав дает разрешение на применение конкретного типа препарата, в нашем случае PGCT-002, на основе биомедицинской и этической экспертизы. После этого решение по конкретному пациенту принимает врачебная комиссия внутри медицинской организации.

— Первые 15 пациентов уже отобраны?

Кирилл Лепик: Мы еще будем отбирать их среди пациентов нашей клиники. У нас есть пациенты, которым мы уже сегодня ввели бы этот препарат, если бы могли. Он им нужен, и они находятся в ситуации, когда время идет очень быстро.

— Что появление CAR-T говорит о развитии онкологии в целом?

Кирилл Лепик: Прорыв не происходит в один день. Он складывается из расшифровки генома, понимания конкретных биологических механизмов опухоли и появления способов воздействовать именно на нарушенный механизм и на конкретную клетку. Например, при остром лимфобластном лейкозе у детей выживаемость за несколько десятилетий выросла с 10–20% до примерно 90%.

Алена Шакирова: Гематологические опухоли стали платформой, на которой происходили многие прорывы: таргетная терапия, трансплантация костного мозга, CAR-T. Солидные опухоли устроены сложнее, они формируют вокруг себя микроокружение, которое делает их труднодоступными для препаратов, в том числе для CAR-T. Поэтому преодоление резистентности солидных опухолей с помощью генетической модификации иммунной системы — это то, что происходит буквально сейчас на наших глазах, но многие исследования пока находятся на ранних этапах.

— Сколько может стоить такая терапия для одного пациента?

Кирилл Лепик: Важно различать разработку технологии и применение для конкретного пациента. Разработка — это создание конструкции, доклинические исследования, производственный процесс, контроль качества. Применение — другая сумма.

Сейчас CAR-T-терапия уже предусмотрена в рамках федеральной квоты высокотехнологичной медицинской помощи. Норматив финансовых затрат составляет около 7 млн рублей на одного пациента. Для ориентира: трансплантация костного мозга от донора стоит около 3,5 млн рублей. То есть CAR-T примерно в два раза дороже трансплантации, но дешевле некоторых современных вариантов терапии со сравнимой эффективностью.

— Зачем здесь вам нужен фонд AdVita? Почему не только государство?

Кирилл Лепик: Государство участвует, но цикл государственного финансирования занимает от одного до нескольких лет. Такие проекты часто упираются в следующий этап, который нужно начинать сейчас. Условно, например, мы завершили доклиническую программу, готовы перейти дальше, но бюджетные деньги на следующий этап могут появиться только в следующем году. Фонд позволяет стартовать раньше.

Марина Попова: Поддержка фонда помогает замкнуть цикл — от разработки до применения. Государство имеет разные инструменты поддержки, и мы ими пользуемся, но они не всегда позволяют закрыть все детали в нужный момент. Роль фонда — закрыть быстрые, критичные расходы и не терять время.

— Что уже оплатили государство и гранты, а какая часть должна закрываться фондом?

Алина Вилкова: Мы поддерживаем проект на протяжении нескольких лет в формате софинансирования с государственными научными программами. Например, в 2023–2024 годах на исследования было потрачено 22 млн рублей: половину этой суммы оплатил фонд AdVita, половину — государство. В 2025–2026 годах государство финансирует две трети проекта, а мы — одну треть. Это те самые 35 млн рублей, которых сейчас не хватает, чтобы запустить производственный процесс и начать лечить людей уже в этом году. Эти средства нужны на пробные запуски производства и изготовление индивидуальных лекарств для первых 15 пациентов.

— Что будет после первых 15 пациентов?

Алина Вилкова: Мы очень надеемся, что лечение с помощью CAR-T-терапии будет включено в государственное финансирование, но обычно этот процесс не самый быстрый. Мы можем судить об этом по опыту с оплатой активации доноров для трансплантации костного мозга. Фонд продолжал оплачивать активацию неродственных доноров, пока передача этого процесса государству проходила все этапы согласований и оформлений.

— Есть ли риск, что после первых 15 пациентов технология снова упрется в деньги?

Алина Вилкова: Такой риск есть. Если в следующем году лечение еще не войдет в государственные программы, фонд готов продолжать поддержку проекта до тех пор, пока это будет необходимо.

— Как объяснить жертвователю, что он помогает не абстрактной науке, а конкретным людям?

Алина Вилкова: Мы поддерживаем госпитальную науку — разработки, которые могут быть сразу внедрены в практику. Поэтому это одновременно и наука, и конкретные люди, которые вскоре смогут получить шанс на выздоровление. За понятием «наука» стоят судьбы конкретных людей, которым лечение жизненно необходимо прямо сейчас. Сборы на научные исследования более сложные. Наука часто воспринимается как что-то абстрактное. Но жертвователи разные, кому-то важно помочь конкретным людям, а кому-то — вложить средства в большой научный прорыв, системно поддержать медицину, быть причастным к открытиям. Ценность в таких проектах видит и бизнес, и обычный человек, и люди с крупными капиталами, и те, кто готов поддержать небольшой суммой.

— Были ли у AdVita раньше проекты сопоставимого масштаба?

Алина Вилкова: AdVita не первый раз оплачивает дорогостоящие научные разработки. Стратегия фонда — не только заниматься прямой помощью подопечным, но и поддерживать структурные изменения и научные открытия, которые влияют на будущее российской медицины.

Несколько лет назад мы поддерживали трехлетнее клиническое исследование ученых НИИ им. Р. М. Горбачевой по уточнению дозировки одного из онкопрепаратов. Это стоило фонду около 16 млн рублей. В результате стало понятно, что дозировка может быть снижена в четыре раза без изменения эффективности. Это значит, что доступ к лечению получает в четыре раза больше людей за тот же объем финансирования.

Особенность именно этого сбора — в уникальности проекта для всей России. Похожая ситуация уже была четверть века назад, когда фонд AdVita только был создан и вместе с петербургскими врачами делал все, чтобы революционный тогда метод лечения лейкозов — трансплантация костного мозга — стал доступен российским пациентам. Сейчас мы снова в этой точке: нужно поддержать новую технологию лечения, которая раньше была недоступна большинству пациентов в России и которую можно было получить только за границей. По примерным подсчетам, новая технология может спасти жизнь примерно 3000 пациентов в год. Для нас запуск CAR-T — самый значимый проект за последние несколько лет.

— Что для врачей будет означать первый пациент, который получит PGCT-002?

Кирилл Лепик: Это будет момент, когда цикл разработки замкнется. Мы начали с научной идеи, прошли доклиническую программу, создали производственный процесс, регуляторный маршрут и дошли до пациента. Для нас как врачей это принципиально: мы не просто разрабатываем технологию, мы сами видим пациентов, которым она нужна. Задача в том, чтобы эта технология не осталась лабораторной разработкой, а стала реальной медицинской помощью.