В понедельник Василию Шукшину исполнилось бы 65 лет. Он скоропостижно скончался двадцать лет назад, в 1974, в возрасте сорока пяти. Однако всего лишь за пятнадцать лет он успел сделать поразительно много — в прозе и в кино. О прозе Шукшина пишет обозреватель Ъ НИКОЛАЙ Ъ-КЛИМОНТОВИЧ. О кино — Александр Тимофеевский.
Имя Василия Шукшина очень быстро завоевало популярность в 60-е годы, но это было время, когда стремительностью в литературе было трудно удивить. К тому же, Шукшину перевалило за тридцать, а тогда в литературу входили раньше — поэты Ахмадулина и Евтушенко были, конечно, вундеркиндами, но и прозаик Василий Аксенов дебютировал задолго до тридцати, а Андрей Битов выпустил первую книгу в двадцать пять. Но если в литературной молодежи читающую публику восхищал ранний успех, то в Шукшине — происхождение. Он воплощал собой историю, издавна приводимую в пример школьникам, — как Филиппок сам в школу пришел. Шукшин эту версию собственной биографии всячески поощрял, явно не желая замечать ее сусальности.
Реальность выглядела куда прозаичнее: уроженец алтайской деревни, он смолоду был активистом, в двадцать шесть вступил в партию, до Москвы и ВГИКа успел побывать директором школы. И в ЦДЛ, и во ВГИКе на фоне блестящих мальчиков поколения Фестиваля он чувствовал себя провинциалом, "деревенщиной". Отсюда — нарочитость позы, которую, впрочем, он много раз сам иронически воспроизвел в прозе и на экране. Сначала агрессивно, позже — с ухмылкой. В одном из ранних рассказов "Змеиный яд" герой, приехавший в город из деревни за лекарством для матери, так измучен непреодолимостью для него разницы социальных кодов, что кричит в отчаянии: "Как я вас всех ненавижу!" Вас всех — то есть Город и его обитателей. Быть может, именно этот пассаж долгое время давал повод критикам безоговорочно причислять Шукшина-прозаика к деревенщикам, едва ли не к почвенникам.
Между тем, Шукшин еще на стадии дебюта продемонстрировал владение редким в русской литературе жанром — short story. В русской нероманной традиции доминировал другой жанр краткого повествования — "записки", иногда тяготеющий к миниатюрам, иногда — к очерку: так писали Тургенев, Глеб Успенский, даже ранний Бунин. Короткий рассказ до Чехова в русской литературе практически отсутствовал. Но и потом, вплоть до Шукшина, рассказчиков в американском, о`генриевском, смысле в России было не много. Отдельные образцы у Бунина, Паустовского или Юрия Козакова оставались отдельными образцами, к тому же — явственно тяготели к импрессионистической необязательности рисунка, к лирической миниатюре в пришвинском духе. Не в счет и рассказы Зощенко — это по преимуществу сказы, то есть жанр по отношению к short story полярный.
Тем более удивительно, что именно "деревенщик" Шукшин как никто почувствовал и освоил этот "чужеродный" для нашей словесности жанр. Чтобы не быть голословным, вспомним хоть рассказ "Вянет-пропадает", маленький шукшинский шедевр. Заметим, что настоящему деревенщику жанр короткого рассказа в принципе чужд. Деревенщики всегда писали прежде другого "среду", колорит для них был важнее рисунка. "Среда" могла воссоздаваться и посредством сказа, но рассказами это можно назвать лишь условно, — таковы "Плотницкие рассказы" Василия Белова. Совсем не то у Шукшина. Даже в случае, если он и прибегает к жанру устного предания ("Неудачный выстрел"), в целом вещь очень жестко выстроена.
И если бы Шукшин не запутал общественность своими несколько многословными романами ("Я пришел дать вам волю", например), то, возможно, уже двадцать лет назад все бы поняли, что именно он, "деревенщина", а не звезды будущего "Метрополя", увидел путь к другим берегам, — к которым поколение Шукшина стремилось не меньше нынешнего.