премьера балет
Парижская опера открыла свой 344-й сезон грандиозным дефиле и тремя разнокалиберными балетами. ТАТЬЯНУ Ъ-КУЗНЕЦОВУ сразил не только элегантный профессионализм труппы, но и ее любовь к художественным провокациям.
На открытие сезона Парижской оперы билеты заказывали за полгода. Уже тогда было известно, что к заявленной "тройчатке" (одноактным балетам Жерома Беля "Вероник Дуасно", "Этюдам" Харальда Ландера и "Пьесам Гласса" Джерома Роббинса) добавят дефиле, которым радуют публику лишь в особо торжественных случаях. Придумал его всего лет 70 назад киевлянин Серж Лифарь, возглавлявший тогда Парижскую оперу. Выглядит же дефиле на 300 с хвостиком — как блистательный ритуал эпохи Людовика XIV, которого французы считают первым танцовщиком и основателем национального балета.
Распахнувшийся занавес открывает публике не только сцену, но и знаменитое Зеркальное фойе — тот самый золотоколонный зал за задником, в котором Эдгар Дега провел полжизни, зарисовывая танцовщиц с вывороченными конечностями и обезьяньими личиками. Под марш Берлиоза из золотых глубин фойе на авансцену шествуют нынешние служители Терпсихоры всех ступеней иерархии — в одинаковых белых пачках, белых трико и черных колетах. Бесконечные шеренги наплывают с неотвратимостью пехотной психатаки. Страусиным шагом, присгибая в коленях вывернутые ноги и зафиксировав строгий овал рук, сначала идут дамы — от восьмилетних крошек балетной школы до коронованных прим, за ними — кавалеры всех возрастов. Этуалям положен сольный выход и некоторые вольности — выбег на авансцену и поклон. Зрители реагируют аплодисментами — и сразу делается ясно, кто тут ходит в любимцах. Коренастая, простоватая, располневшая после родов Элизабет Морен, звезда со стажем, снискала лишь вежливые хлопки; 20-летний изящный красавец Матье Ганьо, получивший звание "этуали" лишь четыре месяца назад, вызвал целую бурю. Финальная мизансцена из трех сотен человек — живой памятник великолепию классического танца — заставляет зал испустить вздох и разразиться овацией.
Тем контрастнее выглядел первый балет сезона. Молодой Жером Бель, представитель третьего поколения хореографов "новой волны" французского танца, уже десять лет ловко манипулирующий то объектами, то артистами-любителями, теперь взялся поиграть с академическим балетом. Он назвал свой спектакль "Вероник Дуасно" по имени единственной исполнительницы — танцовщицы Парижской оперы в ранге sujet (соответствует статусу нашей второй солистки). Худенькая женщина с усталым ненакрашенным лицом появляется на сцене в репетиционном затрапезе и тут же выкладывает всю подноготную: "Меня зовут Вероник, у меня двое детей, я получаю €3500 в месяц, я никогда не стану этуалью, но танцевать все равно люблю". И начинает танцевать любимое, напевая под нос задыхающимся голосом то вариацию тени из "Баядерки", то появление Жизели из гроба. Танцует сосредоточенно, без сценических ужимок и аффектации, не слишком чисто: иногда валит пируэты, упрощает адажио, обозначает руками верхние поддержки, поясняя "здесь меня поднимает партнер". Тяжко дышит в паузах, заметно потеет, отхлебывает воду из припасенной бутылки. Просит звукооператора включить фонограмму и исполняет знаменитое адажио из белого акта "Лебединого" за... кордебалет — то есть неподвижно стоит, сложив ручки. Комизм ситуации танца без танца иссякает после первой же минуты — на подобную провокацию у нас непременно ответили бы свистом. Французы оказались прозорливее: за загнанным дыханием изможденной солистки, за несовершенством ее танца, за покорной стойкостью кордебалетного "четвертого лебедя" они разглядели скромную поэзию повседневного балетного ярма и наградили труженицу аплодисментами.
Тему развили многолюдные виртуозные "Этюды". В балете, поставленном датским педагогом Харальдом Ландером для Парижской оперы больше полувека назад, ежедневный экзерсис представлен как роскошный спектакль. Ворожба у станка, фейерверки мелкой техники, колдовство рук, скороговорка антраша, выкрики больших прыжков, смерчи разнообразных вращений — датчанин придумал тяжелейший экзамен для любой труппы и на все времена. В России только Мариинка недавно отважилась его сдать — не без огрехов и помарок. Парижане (даром что только что из отпуска) отбарабанили текст идеально: ноги двух дюжин танцовщиц мелькали в ronds de jambe и frappes, как спицы велосипедов в гонке Tour de France, большие пируэты проворачивались с идеальной синхронностью, цепкие стопы работали с выразительностью рук.
Уязвимее кордебалета и солистов оказалась тройка этуалей. Педантичная Агнес Летестю с ее сухими ногами, жесткими руками, невысоким прыжком и отнюдь не безмятежным вращением лучше всего выглядела в парадных адажио и чеканных вариациях: в "сильфидном" эпизоде светская львица тщетно притворялась романтической овечкой, а ее пируэты оказались непозволительно шаткими. Неистовый Николя Ле Риш свои 32 фуэте открутил увереннее любой балерины, однако, пролетая над кордебалетом, частенько косил подъем неидеальной стопы и в азарте смазывал концовки туров. Его соперник, чопорный Жозе Мартинес, был аккуратнее, но сил на весь спектакль все равно не рассчитал — в финальных заносках его ноги вместо бодрых ударов лишь издыхающе почесывались.
После блистательных "Этюдов" минимализм "Пьес Гласса" показался пресноватым: придуманный Джеромом Роббинсом 20 лет назад образ вечного движения (кордебалет, безостановочно текущий из кулисы в кулису, пары солистов, без конца варьирующие свои па) настолько растиражирован эпигонами, что потускнел и оригинал, хотя в центральном дуэте магическая Мари-Аньес Жилло и сумрачный Кадер Беларби смогли-таки приостановить поток ловких, гладких комбинаций мрачной напряженностью своего танца.
Но главным событием всего вечера оказалась незапланированная "Сонатина" Мориса Равеля — акварельный дуэт Джорджа Баланчина под аккомпанемент одинокого рояля. В бесподобном исполнении Орели Дюпон и Манюэля Легри хореографический диалог мужчины и женщины обернулся изящнейшим кружевом, сотканным из нежных недоговоренностей, лукавых усмешек, тайных вздохов и любовного лепета. В нем не было ни технических трудностей, ни эффектных поддержек, ни коварных виртуозностей, ни открытых страстей, но была та захватывающая простота, в поисках которой зрители и рвутся в Парижскую оперу, бронируя билеты за полгода вперед.